Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

они ушли вместе. Что думала Вера в тот вечер, когда осталась там, в гостях, одна, без того, с кем пришла, Вероника не знала. Ей просто надо было уже уходить, пора, поздно. Так она говорила себе и всем, кто спрашивал. «Вера? Не знаю. Завтра созвонимся». И отводила взгляд. Она почувствовала реванш, как будто сжала в руке маленькую колючую розу, полную красоты и боли. Вышла из тени с кровью на душе, но с головокружением от первого осязаемого женского успеха.

Оказалось, что потом Вера и вовсе уехала в другой город. Сложно поверить, что все это из-за Вероники и разбившейся о ее замужество дружбы. Но факт остается фактом. Три раза факт: факт совершенного прошлого, факт опустевшего настоящего и факт будущего, которое уже дальше сложится иначе, чем было передумано тысячу раз, будущего только для нее одной.

* * *

Мать смеялась, выглядела неожиданно помолодевшей и победно-довольной. Новому члену семьи расстилалась хрустящая скатерть поверх клеенки на кухонном столе. Мать суетилась, старалась приготовить что-нибудь особенное, даже Веронику не колола ее никчемностью в общении с посудой. Все становилось похожим на настоящую семью, обрастало привычками, ежевечерним чаем с пряниками, выбором новых штор, покупкой для матери осеннего пальто.

— Зять купил, — с придыханием и гордостью сообщала она подругам и с юным задором крутилась в обновке то перед зеркалом в прихожей, то перед другим, внутри старого гардероба. Впрочем, этот «гроб», как называла его мать, тоже довольно быстро сменила новая мебель.

Парень и правда оказался стоящим. Даже в сумятице девяностых умудрился начать зарабатывать, как из пушки выстрелил. И благосостояние понеслось вверх. Мать млела и стала чаще звонить подругам, чтобы невзначай похвастаться, нанести ответный удар по их детям, успешным или не очень.

Вероника обустраивала новую жизнь и старалась не смотреть на молчащий телефон. Веселые компанейские друзья, окружавшие дальними и близкими кольцами их с Верой девчачий тандем, пропадали. Одни исчезли сразу, даже на свадьбу отказались прийти. Другие поначалу, не сильно вдаваясь в подробности, поздравили и порадовались, а потом тихо-тихо, без лишних слов, растворились.

Да и свадьбы-то как таковой не было. Посидели в ресторане после ЗАГСа, и все. Событие, которое счастливо меняет жизнь и остается в памяти букетами, подарками и громкими, смущающими молодых, криками «горько», оказалось украденным и съеденным тайком обветренным куском.

Понемногу город, полный близкого и дальнего народа на разноцветных станциях метро, где когда-то кипела юношеская бесшабашность, обезлюдел. Географически все осталось прежним: и улицы, и подземные магистрали — только соединять их стало некому и ходить по ним не с кем. Большой город лежал схемой, плоской картой, по которой теперь туда-сюда ездила одинокая фишка по имени Вероника. Да и ездила все реже и реже. Брала переводы на дом. Нигде толком не работала. А что такого? Муж приносил регулярные хорошие деньги.

Через какое-то время Веронике, по определению счастливой, хотелось бежать из дома. Становилось невозможно смотреть на навязчивую и раздражающую заботу матери о зяте. Забота была приторной, липкой, вызывающей. Параллельно с ритуальными па вокруг ужинного стола матери удавалось, как актрисе на сцене, отпускать реплики в сторону. Эти реплики предназначались уже Веронике, непутевой, угловатой, не умеющей быть замужем.

— Подай тарелку! Ника! Что стоишь столбом? Давай-давай, поворачивайся быстрее! Человек устал, весь день работал. Правда, мой милый? Вот пока что селедочка на закуску, сегодня купила! Да ты не смотри, мы сейчас сядем, а ты пока поддевай ее, с лучком поддевай! Вот! Приятного аппетита, родной! Ника, да что с тобой такое? Вот ведь никак не соберешься… Да не ту, глубокую тарелку подай!

Мать кидала ролевые указания, то расправляя салфеточку перед Вероникиным мужем, то выкладывая салатик в хрусталь. Вероника, которая как раз салат и приготовила, отступала, чувствуя себя слоном в посудной лавке, — у матери получалось все так легко, нежно и весело. И муж расцветал при игре в четыре женские руки, благодарно кивая теще и подбрасывая полешки в вечерний разговор. Иногда доставал гитару и смотрел на Нику с любовью.

Куда бы они ни шли, что бы ни планировали, каких бы гостей ни принимали, мать всегда стояла за спиной тенью, о которой нельзя забыть. Чем напряженнее и отчужденнее становилась дочь, тем радостнее и увереннее чувствовала себя мать.

Вероника, однажды приняв решение, дальше могла идти только вперед. Она точно знала, что приобрела и что потеряла. Все ведь начиналось как шутка. Но скоро Веронику понесла куда-то в сторону замужняя жизнь, которая ей подарила и веселые, шумные компании с новыми интересными людьми, и посещение разных артхаусов с фонтанами шампанского, и вылазки за город на пикники. И это новое казалось вполне заслуженным, выстраданным, блестящим, как то самое колечко на пальце. Правда, когда муж уезжал в командировку, ее жизнь оставалась по эту сторону телефона, немого, без артхаусов. Никто одну Веронику никуда не приглашал и, наверное, не помнил об ее отдельном, без мужа, существовании.

А потом пришла боль. Боль просыпалась по утрам вместе с Вероникой, раздвигала шторы, морщась от резкого света, варила кофе. Понемногу боль стала ложкой сахара в чашке, щепоткой соли в супе, скомканным билетиком на троллейбус. Боль заняла место в первом ряду сердечного партера. Боль слилась с днями, размывая их, как акварели. Боль стала сама этими днями, подтекала временем. Отпускала только ночью, да и то подкидывая сны, в которых — руку только протяни — и они снова вместе, как когда-то давно. Вот они с Верой смеются, а тут толкаются на платформе в ожидании электрички. А то еще примеряют обновки перед большим зеркалом, в котором — Вероника в эту минуту просыпалась — ни одна из них не отражалась.

Однажды она чуть было не наткнулась на знакомых. Они появились из той жизни, ушедшей в прошлое вместе с Верой. Вероника спряталась. Сердце громко стучало, руки стали ледяными, несмотря на теплую погоду. Из-за колонны концертного зала она смотрела, как бывшие друзья совершенно по-старому смеются и решают, куда отправиться гулять. До нее донеслось такое знакомое «ну щаз, прямо вот Патриарших мы не видели! Может, лучше в грузинский ресторан»?

На Веронику навалилось темное и непреодолимое одиночество. Воздух стал густым, враждебным, как на чужой планете. Она могла спокойно пройти мимо них, увлеченных собой, но почему-то спряталась. Вероника жадно всматривалась в близкие, но за столько лет позабытые лица, отмечая каждую появившуюся морщинку, новую стрижку.

Она не помнила, как спустилась в метро. До неожиданной встречи с прошлым она собиралась зайти куда-то на Тверской. Она уже забыла, куда. Солнечный день стал черно-белым. Вероника доехала до дома и ходила вокруг, по