Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Мы выросли из наследства нищеты, в том числе и духовной. Ведь мы заполняли книгами и концертами неприкаянное пространство, откуда — только отвернись — вылезали черти, — сказала как-то Вера. Оно и понятно: детство пришлось на пустоприлавочные восьмидесятые с пионерским гастуком в кармане, на всякий случай. Юность — на разрушительные девяностые. Страну штормило от камня на камне к страху новизны, от внезапных ярких красок к поиску хотя бы намека на стабильность в домашнем неярком свете, от смешения надоевших и уже ненужных норм к тем, которые еще предстоит освоить.

— Мы получили карт-бланш на собственное счастье, и оно может быть любым! Его надо только разглядеть и схватить, — убеждала Нику подруга, бросившаяся тогда со всей присущей ей энергией в удивленный, встрепенувшийся город. И пусть он был еще не отстроенный и не покрашенный, но уже выходил из плохо освещенного сумрака с только что вылупившимися птенцами-подвальчиками пекарен и неоновыми огнями казино на проспектах с новыми старыми именами. «Не оглядывайся! Расслабься со своими правилами! Можно! Можно теперь! Отрекись от старого мира, отряхни на фиг его прах с наших ног!» — шутила она. Ника верила всему, шла за Верой без сомнений и училась свободе.

Вспоминать было больно, наждачно. И теперь Вероника с полученной, схваченной карт-бланш, которая оказалась на поверку одиночеством, замыкалась в себе. Мать же все активнее ее тормошила. Муж приносил цветы и копченую колбасу. Занятый работой, он не особенно всматривался в женский пейзаж семейной жизни. Вероника не была уверена, понял ли он, почему в один прекрасный вечер, ничем особенно не отличающийся от других таких же, она попросила его уйти. Мать слегла. Скандалы начались позже. А в тот момент она только молча переводила взгляд с дочери, похоже, безумной, на удивленного зятя и оседала понемногу на подвернувшийся стул.

Вероника взъерошила волосы на затылке и подставила лицо свежему ветерку то ли перемен, то ли просто весны. На мать она тогда не обратила внимания. Стакан воды ей принесла, это да. Потом, много позже, она не раз вспоминала то странное время со своим решением, полным внезапности для матери и логичным, честным для себя. Вероника поняла: отставив мужа, жизнь с которым оказалась с чужого плеча, она хотела вернуться обратно. Как будто можно было эти несколько лет сыграть заново, но другим составом — отмотать, подправить, а то, еще лучше, просто смять и выбросить. И чтобы все стало как прежде. Чтобы вернуть Веру и выбросить проклятую карт-бланш.

глава 29.

Увидеть время

Вероника помнит, как старалась не спать в ночь накануне своего, кажется, седьмого дня рождения. Да, точно — седьмого. Она только собиралась пойти в школу и очень ждала первого сентября. Ночью же, всматриваясь в темноту, которая, как выяснилось, не всегда и не везде черная, Вероника мечтала увидеть, как приходит ее семилетие. Ведь шесть дошкольных лет не могли исчезнуть просто так: они обязаны были как-то по особому раствориться, помахать на прощание и отступить, давая дорогу новому этапу ее жизни. Она была уверена в том, что время куда-то исчезает именно по ночам, стоит людям закрыть глаза и отдаться его убаюкивающему течению. Утром мать ее поцеловала и сказала:

— Вставай, именинница! Ты теперь совсем большая!

Как обычно, ее ждали полезные и нужные подарки: новое платье, ранец и карандаши, удобные домашние тапочки. С ранцем Вероника собралась сразу идти гулять во двор, похвастаться подружкам. Ее остановили, подарок отняли и со словами «подожди до школы, нечего сейчас трепать» убрали на верхнюю полку шкафа.

Как и когда сменились цифры с шести на семь, Вероника так и не поняла. Она заснула.

Почему эта смешная попытка потрогать время приходит в голову именно сейчас, когда перемены так хрустят, что можно увидеть их электрическую вспышку? Бог его знает. Вероника улыбается. Она снова и снова разбирает вещи, достает, подтянувшись, с верхних полок то, что было припрятано на черный день, на авось, на память. При последнем переезде многое выбросили, но это было давно. Квартира неизменно обрастала вещами, как дикой кожей. Время топорщилось из углов антресолей старыми сумками, остатками табуретов, посудой, сложенной в коробки и переложенной почти прозрачными, застиранными полотенцами. Тетка Полина старалась тут же забрать эти странно возникающие из ниоткуда отголоски прошлого. Она утаскивала вещи, как мышь в нору, в свою церковь или куда-то еще, приговаривая:

— Доброе дело делаете, люди вам обязательно скажут спасибо.

Вероника не была уверена в том, что кто-то скажет спасибо за этот хлам, но тетушку расстраивать не хотела. Мать же каждый раз отпускала какую-нибудь колкость типа «их хлебом не корми — дай на халяву прибарахлиться» или «что нам с их спасибо? И то хорошо, что мы избавились. А вещи-то хорошие! Продать — сейчас все равно не продашь! Отдать каким-то убогим или в мусор — один хрен, просто меньше пыли». На слове «продать» мать сурово смотрела на дочь, подчеркивая полную никчемность существования последней.

Вероника, помнится, в ответ только молчала. Сворачивала себя узлом, как старое пальто, приготовленное на выброс, и молчала. Только иногда, когда искала какую-нибудь фотографию из прошлого по рабочей надобности, она тихо спускала сверху очередную порцию старых скатертей или залатанных пододеяльников на радость благодетельнице тетушке. Матери можно было и не говорить.

* * *

Вероника в детстве любила сказки. А кто не любит? Она просила их читать, одни и те же, выбирая и указывая маленьким пальчиком на ту или иную книгу. Потом с ожиданием смотрела на добредавшего до конца чтеца. «И жили они потом долго и счастливо», — завершала, захлопывая книгу, мать. «Сыграли они свадьбу, закатили пир на весь мир! Вот и сказке конец!» — размеренно, с удовольствием от благополучного окончания читанной-перечитанной истории, нараспев сообщала бабушка.

Маленькая Ника ждала. Ничего не говорила, но с явным разочарованием, неожиданным для столь юного возраста, переводила взгляд с закрытой и отложенной в сторону книги на готовых уже отправиться по своим домашним делам родных.

— А дальше? — произносила наконец. Чем старше она становилась, тем безнадежнее, скорее как эхо привычной безответности, звучал ее вопрос.

— Что дальше? — каждый раз спрашивали мать или бабушка. — Все, сказка закончилась. Закончилась так же, как и в прошлый раз. Свадьбу сыграли! Все счастливы! Пойди порисуй или вон, кубики…

— А как они потом жили? — Вероника не отступала. Для нее свадьба выглядела отнюдь не концом, а самым что ни на есть началом новых отношений любимых героев. Да, конечно, все приключения и подвиги