Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

знаешь, тоже с огромной травмой — после войны, после гестапо, когда его друзей… предали… Он чудом уцелел. После ухода Лорана он, конечно, заменил Жан-Пьеру отца. Но у него не получилось воспитать нашего сына в тех, ну, в старых французских традициях. Тут уж я решительно была против.

А папà, хоть и увлекался марксизмом по молодости, мечтал съездить в СССР, стал называть коммунизм не иначе как вредным надувательством для бездельников. Тогда как раз типография уже к нему перешла. Поначалу-то отцу казалось, что можно все объединить, все сделать по-новому: и вести бизнес, и быть справедливым, и заботиться о своих работниках, и деньги делать. «Я же для вас стараюсь, мы должны покупать новое оборудование, с ним и вы станете лучше зарабатывать. Деньги-то на это идут из прибыли, — объяснял он им. — Мы не можем все просто поделить и остаться ни с чем!»

Они же начали в ответ устраивать одну забастовку за другой, обедали по два часа, отпрашивались, опаздывали… Отца называли капиталистом, точно как Лоран, сторонились его, отказывались помогать. И все пошло прахом. Типографию он продал, когда понял, что нельзя одной рукой поднимать с подчиненными стаканы с Pastis, «пастисом», после работы, а другой подписывать увольнения. Да и увольнять становилось все труднее… Профсоюзы уже тогда начали защищать далеко не тех, кто действительно вкалывал. Таких подводили первыми под увольнения — мешали другим работать спустя рукава. Ну а мсье, который приобрел его бизнес, вообще типографию ликвидировал… Ему нужно было только место в центре города. Он открыл там то ли автосервис, то ли магазин запчастей. Процветает… А потому что рабочих почти не нанимал, все сам, с семьей или кого находил по-черному… Ну теперь-то уже не он, а его сын, наверное…

Вероника вспоминает, что Луиза ей уже немного рассказывала об этом. Ей не сложно послушать еще раз, если пошел такой разговор. Она ничего не говорит, только снова понимающе кивает. Потом осторожно спрашивает, чтобы подвинуть разговор в нужном русле:

— А какие у твоего папы были отношения с внуком? Он, наверное, оказал на него сильное влияние…

— Отношения? Да я даже не знаю… Сложные… Когда Жан-Пьер был маленький, дед водил его в типографию, все там показывал, объяснял, как что делается. Когда-то он сам был покорен магией издания книг и хотел поделиться ею с внуком. Конечно, он еще часто гулял с ним, читал ему на ночь, водил в цирк… Но считал его избалованным мальчиком, пытался приучить его к дисциплине, спорил со мной, срывался… Однажды назвал меня курицей! Очень обидно! Я после этого пошла на курсы, потом понемногу начала работать… Было очень сложно… Я же не привыкла. Но я втянулась, найдя для себя то, что служит обществу…

Вероника видит, что Луиза ищет оправдание, объяснение сложным отношениям с сыном. Луиза плетет сети истории и сама распутывает появляющиеся узелки. Она всматривается в прошлое, пытается отыскать ту самую сердцевину, точку пересечения дорог, откуда все могло пойти совершенно иным путем. Да уж, Веронике ли не знать, что каждому на жизненном пути хотя бы раз является такой перекресток? Она слушает Луизу и видит, как вино расслабляет ее напряжение, отпускает затянутую в корсет приличий улыбку, опускает обычно гордо поднятую голову.

Мадам благодарна Веронике. Она давно не говорила так много о себе и своей семье. Ей кажется, что вот-вот, еще немножко — и за этим вечерним уютным столом она сможет что-то исправить, построить более логичную и единственно верную цепочку причин и следствий, которые завтра ей позволят проснуться в ином, более счастливом мире.

Вероника не знает, есть ли у Луизы близкие подруги, друзья. Тогда, в Москве, все было иначе: Луиза, улыбающаяся и уверенная, появилась посланником возможностей. Сейчас, глядя на мадам, которая погружается в мутное прошлое, Веронике вспоминается Настя с размазанной тушью. «Надо же, забыла спросить про нее у Ленки, — спохватывается она. — Ведь красавицы Насти не было в офисе с этими орлами-новаторами… Быстро она, небось, тогда почистила перышки и полетела дальше! Интересно, где сейчас парит…»

Тем временем Луиза подходит к самому важному.

— Жан-Пьер с юного возраста не был согласен с элитарностью, которая царила в той частной школе. Да, одноклассники его не принимали, насмехались, завидовали, наверное, его особым способностям. И он, будучи подростком, выступил против высокомерия, против пренебрежения другими, менее удачными от рождения детьми… Дома мы часто говорили о diversité и egaité, разнообразии и равенстве. Это должно было сформировать его личность. Он рос таким ранимым ребенком… А еще начались проблемы с дедом… Подросший Жан-Пьер как-то раз его тоже назвал эксплуататором, капиталистом… И стал пропадать с новыми знакомыми после школы… Он приводил домой разных м-м-м… менее элитарных подростков, которые рассказывали ему о тяжелой жизни. Они даже, как мне тогда казалось, не ели вдоволь… По крайней мере, они так себя вели, когда мой добрый сын просил меня сделать им что-нибудь перекусить, а то и приглашал на обед… Потом, правда, Жан-Пьер перестал с ними дружить — они вроде бы стащили у него какие-то вещи… Но он все равно уже увлекся идеями, которые могут сделать мир более справедливым…

— А с девочками? Он часто влюблялся?

— О моя дорогая, девочки у них в школе были очень злыми, высокомерными, жуткими снобками… Les snobs totales… Он страдал от их насмешек… Как-то мне сказал, что вот, дескать, в семьях его приятелей из… из простых районов женщины более скромные, не имеют права дерзко разговаривать с мужчинами… И именно это — идеал правильной женщины. Смешно, правда? Во Франции среди девочек в мини-юбках и добившихся всего, что раньше было доступно только мужчинам, сын студента 68-го говорит о кротости и смирении женщин… Нет, ты не подумай, он на самом деле так не считает! Просто ему было обидно — девчонки над ним насмехались. Ему хотелось уважения и понимания. Вот так он и рос — дома я его поддерживала во всем, говорила ему, что он талантливый и хороший, а в школе… Véronique, ты уж постарайся, будь с ним доброй и внимательной! С’est la bonne femme qui fait le bon mari. Это хорошая жена делает хорошим мужа.

Вероника улыбается. Она знает эту поговорку, и ей приятно, что мадам видит в ней будущую невестку.

У Луизы снова влажнеют глаза. Бокал дрожит в ее руке. Веронике кажется, что он сделан из слез матерей и тех давних надежд, которые со временем становятся совсем прозрачными. Сквозь них виднеется реальность, которая мадам не нравится. От этой реальности она и скрывается по вечерам в своем будуаре. Если теперь Луиза выходит