Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Мужчина сам себе аплодирует и отступает на шаг назад, пропуская музыкантов.

Вероника рада, что может больше не заниматься Маликой. Она разворачивает свой стул к сцене. Оглядывает пространство вокруг. Зал полностью не заполнен, но народ продолжает прибывать и рассаживаться. Люди приходят с детьми, которых стараются усадить и заставить замолчать. Получается плохо. Дети, набегавшись по залу, садиться не хотят и вырываются.

«Наверное, все беженцы, — думает с сочувствием Вероника, оглядывая зрителей. — Одеты плохо, дети неухоженные… Хорошо, что я выбрала из своего гардероба самое скромное. В Москве на концерт я бы не так… Но все равно почему-то чувствую себя слишком, как бы, слишком… нарядной…»

Музыканты играют с энтузиазмом, неплохо, хотя и не очень слаженно. Музыкальный слух Веронике подсказывает, что эта объявленная в программе jam session и была придумана для того, чтобы свалить плохую игру на джаз. Один из гитаристов поет известные песни Жильберту Жиля. Зал слушает плохо. Дети громко разговаривают, родители разворачивают им конфеты. Все кругом хрустят чипсами. Веронике становится обидно за тех, кто на сцене.

— Сейчас будет перерыв, ты мне нужна, — шепчет Луиза, дотрагиваясь сзади до плеча Вероники. — Видишь, вон там внесли кастрюлю? Надо будет разлить суп.

— Суп? — Вероника почти подпрыгивает от неожиданности.

— Да, суп, — шепот Луизы переходит в шипение. — Не поняла, что такого? Или ты думаешь, что тут шампанское будут наливать? Так поможешь? Скажи, если тебе не хочется, я не настаиваю. Ты ведь еще и оделась так… шикарно. Я ж просила — поскромнее…

«Куда уж скромнее? Джинсы, футболка. — Веронике обидно, но она решает ничего не отвечать. — В грязи, что ли, изваляться во имя солидарности?»

Раздражение сдавливает горло колкими когтями. Она его немедленно давит, плющит, напоминая себе про «чужой монастырь». Потом покорно встает и идет к столам, где Малика и две другие женщины расставляют пластиковые стаканчики. Настроение испорчено, хотя она и так чувствует себя здесь с самого начала не в своей тарелке. Еще и эта странная Малика в черном… Вероника хмурит лоб, называет себя снобкой. Тут же на память приходит фойе театра «Современник» с нарядной публикой и очередью в буфет за бутербродами с осетриной.

Невесомая голубиная душа, которую зовут Ника, пролетает мимо колонн театра, над трамвайными полосами рельс и Чистыми прудами, взмывает вверх. Потом она наощупь находит свою хозяйку, вернувшись в полутемный зал недалеко от университетского кампуса в Лионе. «Ладно, это всего лишь благотворительный концерт. Я сама согласилась помогать. Это же прекрасная возможность — посмотреть на работу фонда, настоящую французскую жизнь, принять участие… Я точно не хочу походить на детей из школы Жан-Пьера», — одергивает себя Вероника. Она понимает, что ни Луизе, ни ему такое ее поведение не понравится. Послушно идет к столам, где суетятся женщины.

На нее вдруг пахнуло овощным супом с чем-то… нет, не тухлым, но чем-то глубоко капустно-луковым, тоскливо общепитовским, из давно забытой школьной столовой. Вероника замирает, рука сама сжимает горло. Она сглатывает поднимающийся снизу комок. Потом понимает, что ее сейчас вырвет. Под аплодисменты музыкантам, отодвигающиеся со скрежетом стулья, визг вскакивающих на ноги детей и загоревшийся свет Вероника, убыстряя свой шаг, почти бегом мчится к выходу. Вдогонку ей что-то говорит Луиза. Она пытается обернуться, но ее отталкивают в сторону. Она понимает, что двигается против течения и старается из последних сил избежать столкновения. Зрители плотной стеной жадно стекаются к столам с супом, занимают очередь и ищут по карманам мелочь.

* * *

Вероника злится на себя. Вот бы вернуться на неделю раньше и поступить по-другому! Тишина в квартире становится осуждающей. Хочется отдернуть руку, отодвинуться, пересесть на другой стул, выйти на улицу в конце концов. Луиза неизменно добра к ней. Мадам по-прежнему мила и доброжелательна, но последнее время, после той истории с супом, в ее поведении появляется особенная чопорная вежливость.

«Неужели я ее разочаровала»? — думает Вероника.

«А ты как думаешь? Конечно, разочаровала»! — мать приходит по ночам и глядит от двери насмешливо, кривя расползающийся в тенях рот. Вероника хочет возразить матери, ищет слова, но знает, что мать права.

Мадам тогда постаралась объяснить убежавшей Веронике, что нельзя так себя вести, что люди могут обидеться. Добавила, что суп — это прекрасно и питательно. Еще заметила, будто прочитав ее мысли, что на концерт пришли совсем не беженцы, о которых, наверное, Вероника думает не очень уважительно и это совершенно неправильно, а самые настоящие французы, французы с большим сердцем.

— Люди скромно одеты, потому что это неважно, никто никого у нас не хочет поразить особыми нарядами, — отметила Луиза со значением.

Потом она рассказала о нескольких проектах ассоциации, завершив речь небольшой порцией морали о долге каждого справиться с последствиями колониализма, о солидарности с теми, у кого жизнь сложилась не так удачно, как у нее. В этот момент она внимательно посмотрела на будущую невестку, давая понять, как Веронике повезло.

Мадам была в целом спокойна, но говорила с ней, как с избалованной девочкой, не знающей цены хлеба и не научившейся думать о других. Вероника не знала, что ответить. Ей было стыдно, хотя она и чувствовала что-то неправильное в том, что ей стыдно. Она соглашалась с Луизой с полным осознанием своих ошибок и давала обещания исправиться. Правда, где-то в глубине души Вероника понимала, что, случись снова этот чертов суп, ее затошнило бы точно так же. В конце концов, она же успела выскочить и ее позор случился за дверями этого зала, похожего на гараж… Луиза обнимала будущую невестку за плечи. Но сейчас от ее прикосновения тянуло воспитательным обязательством, а сама мадам выглядела уставшей от собственных слов.

Спустя несколько дней Вероника ловит на себе ее взгляд, внимательный, забирающийся вглубь. Луиза то ли изучает ее с каким-то новым знанием, то ли размышляет, как направить гостью в ту сторону, которая ей кажется единственно верной. Вероника не сопротивляется, не спорит. Она готова сделать все, чтобы Луиза осталась ею довольна, даже если потом, перед сном, мышка несправедливости грызет тихонько свою корку. Чтобы отгородиться от сомнений, она представляет рядом спящего Жан-Пьера и то, как зарывается в его руки, в уютную теплую норку.

Нежность, теплота и душевность, которые когда-то призывно струились и подхватывали Веронику, истощенную московскими делами и материными истериками, становятся тише, затуманиваются. Вероника этому находит объяснения. «Все естественно, — говорит она самой себе, — я пришла, ворвалась в их жизнь. Луиза занята, а я пока мало чем могу им помочь в такой трудной и важной работе. Жан-Пьер тоже занят. А гулять и уделять мне праздное внимание, как вначале, им