Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

* * *

После того вечернего разговора с откровениями и семейной историей Вероника бросилась было утром к мадам, но ее остановил спокойный, чуть прохладный взгляд Луизы. Он говорил ей: «Нет, не приближайся ко мне со своей жалостью, все хорошо, это была минутная слабость…» Веронике показалось, что пару дней подряд мадам как будто ее избегала. Через какое-то время все наладилось, но вечера потеряли мягкую доверительность. Тени в буржуазной квартире поджались, напряглись.

Луиза стралась свести разговоры к минимуму, к обсуждению необходимого. Вероника удивилась, но привычно смирилась с правилами, установленными мадам, и ни о чем больше не спрашивала. Ее пугало то, что мадам может рассказать сыну историю о злосчастном супе. Вероника была рада, что он в командировке, — история точно забудется или потеряет яркие краски.

Приезд Жан-Пьера взрывает и перемешивает ингредиенты жизни женщин в большой квартире. Он нежно целует Веронику и прижимает к себе. От него пахнет долгой дорогой, жарой, пóтом, в общем, мужчиной. Луиза стоит рядом и улыбается. Он обнимает и ее. Тяжелый рюкзак он уносит в кабинет, а потом возвращается к ним с подарками.

— Это тебе, моя дорогая! — говорит он, раскрывая пакет и накидывая яркий шелковый платок на плечи невесты. — Я так сильно по тебе скучал!

Позже, уставший, лежа без сил в постели, он сжимает ее руку и молчит. Вероника пристраивает голову на его плече, пахнущем надежностью и решенностью. Пот и дорога смыты и забыты. Жан-Пьер здесь, рядом, с ней. Они соединились после долгой разлуки через Москву и его дела. Она любит с ним секс. Вероника именно так называет, только так. Ей нравится подчиняться, ощущать его силу и жесткость, которая не дает ей пошевелиться. Все такое сладостно-острое, ритмы возбуждающе срываются на галоп, просто дух захватывает. Вероника мечтает, чтобы эта ночь длилась вечно. И чтобы он пореже уезжал. А еще ей хочется, чтобы сам Жан-Пьер и их будущее стали более понятными.

глава 4.

Цивилизованность

Луиза больше ее не зовет участвовать в благотворительных мероприятиях. Веронике это кажется несправедливым. Но раз так, то она старается помочь по-другому, угодить, сделать что-то полезное дома. Накрывая на стол к ужину, она почему-то прежде всего представляет реакцию Луизы и только потом — Жан-Пьера. Он рядом. Но она привыкает к нему заново. С Вероникой он предупредителен, внимателен. С матерью не спорит, хотя, может быть, Вероника просто не прислушивается.

Вечерами в спальне они долго разговаривают обо всем, а потом сливаются в порыве желания и обладания. Вероника видит подтверждение его чувств в каждом движении. Она уже не сомневается в том, что Жан-Пьер — тот самый, который ждал ее все эти годы. Она теперь знает, что тоже его ждала, и старается не оглядываться.

О дате свадьбы почему-то ничего не слышно.

— Ты понимаешь, — объясняет Жан-Пьер, — мама хотела бы все организовать, как принято. Comme il faut. Найти зал для торжества, выбрать тебе платье, устроить фотосессию, пригласить гостей… Я не думаю, что все это необходимо так долго готовить, как делают некоторые безумные, но во Франции иногда свадьбу играют через полтора-два года. Никто никуда не торопится.

Вероника привычно кивает, не веря в эти самые «полтора-два года». Ей хочется спросить: «А ты? Ты тоже готов ждать столько времени ради семейного торжества»? Но не решается. Она все равно плохо понимает, почему никто с ней ничего не обсуждает. Ей не хочется выглядеть той, кто ищет выгоды, но от бюрократической определенности зависят ее жизнь и поиск работы. Последнее почему-то раздражает Жан-Пьера, и она старается лишний раз об этом не говорить.

Однажды Жан-Пьер вскользь замечает, что жить после свадьбы они будут не здесь. На вопросы, которыми засыпает его Вероника, он отвечает уклончиво. Он, видимо, уже не рад, что заикнулся об этом.

— А Луиза знает? — спрашивает Вероника, испытывая жалость к мадам, которая останется одна в огромной квартире. Она представляет себе ее долгие синие вечера, безвкусные ужины на скорую руку, темноту нежилых комнат, шотландский плед под старыми постерами. Вероника знает, что вряд ли будет спорить с женихом, который к тому моменту станет уже — о боже мой! — мужем, но ведь бросить Луизу здесь одну сродни предательству…

— Знает ли? Без понятия. Наверное, догадывается, — равнодушно отвечает Жан-Пьер. — Странно же надеяться на то, что мы останемся здесь, под ее постоянным контролем… Или тебя это устраивает? Нам нужно строить свою семью… И я вижу ее несколько в ином виде, чем моя мать.

— Да она вроде и не стремится все контролировать, — Вероника растягивает в раздумье слова. Ее пугает неопределенность, и она даже пропускает мимо ушей его слова об иной семье. Какой может быть семья в XXI веке? Понятно, какой! Уважение, равноправие, любовь… И Луиза ей совершенно не мешает. Даже наоборот — мадам стала неотъемлемой частью ее лионской жизни, самой ее устойчивой ступенькой, тылом. Вероника боится себе признаться в том, что не всегда понимает Жан-Пьера. Луиза связывает их, соединяя в одно целое в квартирном пространстве, лепит, как куличик в песочнице. Когда-то это мешает, а когда-то выручает. И нельзя забывать, что Вероника столько сил потратила на то, чтобы именно с мадам отношения сложились более чем дружеские.

Теперь, пристально вглядываясь в мать и сына в моменты их одновременного присутствия, Вероника старается разобраться, в курсе ли Луиза планов Жан-Пьера. Иногда, улавливая наэлектризованность воздуха между ними, она вспоминает вечерние откровения и искренне сочувствует мадам. Поддерживает Луизину требовательность к семейным дружным обедам-ужинам, видит ее разочарование, если кто-то, чаще всего Жан-Пьер, опаздывает. Пока все не соберутся, есть никто не начинает. Женщины сидят за низким столиком в гостиной, болтают о разных погодах и грызут орешки.

Вот открывается дверь. Вероника радостно, вскрывая тягостное ожидание, как подарочную бумагу, бежит по длинному коридору в прихожую. Луиза старается не показывать своего недовольства. Но даже сидя напротив, она как будто нависает над сыном. Мадам внимательно наблюдает за каждым его движением, выражением лица, пытаясь прочитать то, о чем он молчит. Жан-Пьер же в ответ, односложно отбивая ее вопросы, закрывается. Он похож на большого моллюска, который втягивается в раковину при приближении враждебности.

Вероника в такие моменты видит себя лишней, случайной, а вечер — не оправдавшим ожиданий. Ей хочется исчезнуть. Но уйти, оставив их вдвоем с непонятными переглядами и осуждающей невысказанностью, некрасиво, даже вызывающе. Вот прямо так встать и уйти? Нет, невозможно, да и ужин далек от завершения. В этом доме ревностно