Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

то есть ты, даже не можешь себе представить! Ваше поколение живет сегодня спокойно и так… так расслабленно, в мире и любви… А мы через такое прошли! Знаешь, здесь ведь тоже были немцы. Долго были. В Париже дольше, но нам-то тогда казалось, что вечно… Мы сильно голодали. Ничего не было — ни муки, ни яиц, ни мяса… Мама куда-то ездила, в деревню, иногда привозила молоко, овощи и хлеб. Она пошла работать на немцев — мыла полы, убирала там у них, не помню уже где, в комендатуре или еще где-то… Есть-то надо было, как-то выживать… Я была тогда еще маленькой, но все, все помню! Помню, как мы голодали, как меняли вещи на еду. Да и вещей у нас хороших было не особенно много…

— Да, я понимаю, это все очень тяжело вспоминать, — сочувственно кивает головой Вероника, ожидая рассказов о подвигах героев Сопротивления, которыми известен Лион. — Это же оккупация… Непростое время для всех. Но ведь у вас же был сад — можно было что-нибудь посадить…

— Посадить? — Анжела поднимает на нее блеклые, но полные удивления глаза. — Так мы не умели. Мы же не крестьяне! В деревнях-то получше жили, они там привыкшие, ушлые, богатые…

Мадам зло поджимает губы, полная выглянувшей из прошлого зависти.

— А вот нам тяжело пришлось. Вам не понять, как оно все тогда происходило. И ничего, совсем ничего из еды не найти! Все надо было доставать, перекупать.

Веронике ее очень жаль. Столько времени прошло, а голод не забывается… Вот уж который раз она про то, как тяжело приходилось…

— И знаешь что? — мадам Анжела понижает голос и наклоняется к собеседнице, будто собираясь поведать некий секрет. — Ведь это евреи все спрятали, все продукты захватили и потом перепродавали. Как немцы пришли, так начали порядок наводить… Вот тогда полегче стало, до них-то что творилось! Сплошные разбой и грабежи… Евреи забрали всю власть в городе и решили нас всех голодом замучить, все склады захватили. Немцы с этим как раз и разобрались… Нет, ты не подумай, — спохватывается Анжела, — немцы были настоящими врагами. «Бошей» никто не любит. Ни тогда не любили, ни сейчас… Но я-то ведь правду помню: кто работать пошел, тот и денежки начал какие-никакие получать. Марки… А то и еду. А как евреев вывезли из города — так люди радовались, что спекулянтов наказали. У нас в школе дети тоже поисчезали. «Выбыл», — было написано. Может, они сами уехали, или их с родителями увезли туда, где они наворованными продуктами не могли бы так свободно торговать, как у нас, в Лионе. Говорю же, порядок хоть какой-то навели! А эти потом, наверное, вернулись после войны… Мы-то мало разбирались, кто еврей, а кто нет… Таких страшных, как немцы на листовках изображали, мы вообще-то не видели. Помню врача одного, так он шляпу все приподнимал, здороваясь с мамой. Чуть что — мама к нему ходила за лекарствами, да и меня он тоже лечил. Вежливый был, достойный. Рассказывали потом, что он самый настоящий еврей, а когда исчез, квартиру занял кто-то из его сподручных… Они, евреи, ведь наверняка могли что-то получше себе найти, чем Лион. Известно, что места есть посытнее, повыгоднее, побогаче… Вон Швейцария под боком… Там этих еврейских капиталов в банках, знаешь, сколько? Положили, а потом тайно пользуются… И на всех их потомков хватит… А мы тяжело работали…

Анжела допивает остаток кофе, ставит аккуратно чашку на блюдце. Смотрит вопросительно на оцепеневшую Веронику: «Дорогая моя, не нальешь ли мне еще полчашечки? Какой вкусный у вас кофе! Прямо настоящий! У меня такой не получается».

Вероника молчит. Только жар пульсирует в висках. У нее нет даже тонкой струйки еврейской крови, которая бы вспенилась и лучом расплавленной стали ударила бы в сердце. А вот у Веры ее было много… Веру бы тут, в Лионе, не оставили, написали бы в школьном кондуите, как и напротив других имен: «выбыла»… Веронике нечем дышать. Да и неважно, какая у кого кровь, — перед ней раскрывает свои старые, но никуда не исчезнувшие страницы история, застоявшаяся в голове Анжелы болотной водой.

Вероника прикладывает обычно силы, чтобы быть ответно вежливой и готовой на любезности, но сейчас оставляет все как есть. Ей все равно, что там у нее с лицом, что подумает эта старуха, кто что вообще подумает… Ей хочется взять эту маленькую пожилую женщину и выставить на лестницу. Еще можно выкинуть в окно… Вероника сидит, чувствуя себя мраморным креслом под скульптурой римского императора. Ее выдает лишь мерзко подрагивающая от напряжения жилка под коленом.

Она представляет, как берет гостью, невесомую, сухонькую, с благостным выражением лица — и ка-а-а-ак метнет в окно! И стекло потом посыпется. Вероника почти наяву слышит звон осколков и, как запоздалую точку в конце, легкий шлеп — шлепок о мостовую. Затем мимо окон, отражающих равнодушный свет дня, медленно кружась, опускается, как в заключительном кадре забытого фильма, старомодная шляпка с брошкой в виде подржавленной булавки. Дальше идут титры: режиссер там, монтаж, исторический консультант…

Мадам Анжела тоже молчит. Она доверчиво, с ожиданием смотрит на Веронику — наверное, надеется на хороший кофе. Как по команде «отомри», Вероника приходит в себя и встает. Женщина вздрагивает, как будто возвращается откуда-то издалека, оттуда, где живут воспоминания и откуда только что выплеснулось в сегодня тяжелыми грязными брызгами темное прошлое. Веронике хочется, чтобы старая француженка исчезла. В мире Анжелы не было десятилетий послевоенных лет с документами, Нюрнбергом, страшными цифрами Холокоста. Под конец жизни мадам повторяет ту пропаганду, которой гитлеровцы пичкали горожан, делая их молчаливыми, парализованными страхом и лишениями, свидетелями, а зачастую и соучастниками.

Многие были готовы принимать любую информацию за чистую монету, думая только о том, как найти продукты и накормить детей. Это и так немало в условиях военного времени. Ждали четкого и лаконичного объяснения причин, чтобы раскрошить и вымести из души сомнения. Сомнения стоят дорого. Страх и определенный новой властью враг делали свое дело: захлопывалась дверь, защелкивался замок, закрывался рот, выключались пересуды соседок. Не надо так громко, всем тяжело, все крутимся, все голодаем… А эти… Слышали, что накрыли на Гран Клеман пристанище, где прятались евреи? Ну так что? Их просто вывезут, куда-нибудь увезут, чтобы возмущенные горожане их не тронули. Вот и все. Им же так будет лучше! Может, оно и правильно. Новой власти виднее. И порядок опять же. А мы-то что? Что мы можем сделать? Тише, тише… Скажите лучше, где морковку купили? Nécessité fait loi. Необходимость пишет закон.

Анжела вдруг начинает