Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

беспокойно крутить маленькой головой в паутине седых волос. Она с подозрением смотрит на Веронику и спрашивает, кем она приходится мадам Луизе. Потом медленно поднимается со стула. Видимо, она уже не помнит про кофе или понимает, что больше не нальют.

— Ma chérie, я что-то засиделась, наверное, заболталась, а у тебя своих дел много! — говорит она. Оглядывается в поисках шляпки и своего старого, в морщинках, как она сама, ридикюля. Берет его обеими руками, с усилием открывает замок, копается в сумочке, склоняясь все ниже. Ничего не достает из нее и немного разочарованно закрывает. — Вот тут оно было, но наверное, забыла. А искала-то что? Не помню… Ну ладно, что уж, пойду я, — повторяет она.

Анжела идет в прихожую и начинает с помощью Вероники надевать пиджак, который, видимо, когда-то был синим с серебристой строчкой. «На улице не меньше тридцати градусов, — с неприязнью думает Вероника. — Она бы еще пальто надела…»

Пожилая женщина бормочет себе что-то под нос и водружает на голову шляпку. Потом она оборачивается, чтобы попрощаться, и замирает, потеряв нить происходящего. Мадам Анжела обводит Веронику, коридор, стены, светильник под потолком прозрачным отсутствующим взглядом, который скользит, ни на чем не задерживаясь, по кругу. И снова понеслись Вероника, прихожая, стены, светильник под потолком, зеркало, Вероника, прихожая, стены…

«Она старая, — жалость притушивает огненно-острое жало встречи с чужой реальностью. — Старая…» Хочет добавить «сука», но даже в мыслях, быстро перебирающих в голове маленькими цокающими копытцами, сдерживается. Вероника, сейчас, как и всегда, милая и гостеприимная, просто ждет в дверях, пока старуха придет в себя. Анжела понемногу выходит из своего минутного оцепенения и возвращается в полуденность нынешнего вторника. Тут она замечает стоящую перед ней молодую женщину.

— Извините, — проснувшимся голосом шелестит она, — я забыла ваше имя, ma chérie, моя дорогая… Так вы тут живете? Мне, наверное, пора… Передавайте привет вашей, — она спотыкается, вспоминая, — ам, ма, oui, мадам Луизе. Буду рада, если зайдете как-нибудь в гости. В воскресенье например? На кофе? Была очень рада поговорить…

Вероника стоит и смотрит ей вслед. Потом закрывает дверь и подходит к окну. Мадам Анжела выходит из подъезда. Она старается идти бодрым шагом, от которого ее слегка качает. В руках она сжимает глупо-смешную сумочку под соответствующим ей названием ридикюль и коробочку с пирожными.

глава 6.

Вода

Возраст подобен алкоголю: он понемногу, капля за каплей разрушает человека. Возраст делает цвета жизни блеклыми, а стариков невидимыми. Незаметно, понемногу стирает желания и стремление куда-то бежать. Да и бежать становится некуда, дистанции сокращаются. Поиск впечатлений, приправленных перчиком, заменяется притяжением старого дивана и наслаждением от еще одного дня в старом кресле в тишине квартиры. Несмотря на то, что, ограничив по рекомендациям врачей кофе и сахар, ты собираешься жить вечно, будущее мельчает, пока не пришпиливается парой ближайших календарных дней к прогнозу погоды.

Вероника помнит, как мать растекалась ртутной каплей, превращаясь из веселой и легкой в общении женщины в мизантропную домоседку с уксусной кислотой замечаний и рыхлыми оспинами обид. Вероника не может не думать о своей московской жизни, которую выталкивает в прошлое. Она, правда, вылезает то тут, то там, то сравнением, то заблудившимся запахом. Ей тогда становится не очень приятно. И Вероника старается побыстрее заесть горечь своих ошибок и материн голос итальянским мороженым под стеной фресок с нарисованной лестницей. Старый город лечит душевную смуту. Он соединяет века, так разве он не может куда-то пристроить и ее? Веронике много не надо.

Лион встречает ее, как хороший знакомый: приветливо, раскрывает ей объятия площадей и показывает, что нового. Вот снесли здание старого «базара» на Кордельерах, обещают построить что-то современное. Посмотрим, посмотрим на то, что получится, хотя и жаль того базара…

«Привет, ребята! — обращается Вероника к „якобинцам“, охраняющим фонтан. — Как настроение? Жарко? Да ладно, не жалуйтесь — вы-то как раз у самой воды! А у нас — она незаметно для себя называет квартиру в шестом округе „нашей“ — не то что кондиционера, простого вентилятора нет! Но ничего, не на ту напали! Я побегала по магазинам и купила. Теперь его вырывают друг у друга. А раньше не нужен был… Зачем, правда? Жара всего пару недель! Нечего тратиться! Живут, сохраняя традиции? И хоть сдохни при этом»!

Она садится на каменный край фонтана, обводит взглядом площадь Якобинцев: «Знаю, знаю, это замечательное место, куда сегодня сбегают ручьями одиннадцать улиц, попало даже на острый язычок Рабле. Как там у него? „Болтуны с Комфорта“? Уже в его время сюда, на площадь у церкви Notre-Dame-de-Confort, приходили бездельники, чтобы покричать о несправедливости! Потом, после революции, ее переименовали ненадолго в площадь Братства, стерев память об ордене доминиканцев вместе с их церковью. Интересная штука — история: то римлян подменят галлы, то флорентийцев — французские архитекторы со своими героями…»

Помахав рукой статуям, не имеющим никакого отношения к «якобинцам», Вероника идет дальше. Вот тут она когда-то заблудилась. Как можно было здесь заблудиться? Удивительно! Город постепенно становится простым, ясным, вышедшим из смуты прошлого на солнечный свет. Он перестает колоться репейными изгородями давних, отданных жителям огородов, устает сопротивляться ее шагам и ложится, прирученный и смирившийся, под все еще спешащим московским темпом Вероники.

* * *

Луиза, убрав в дальний угол историю с супом, все чаще просит ее помочь с делами ассоциации. То надо отвезти куда-то бумаги, то заполнить отчеты, которые кишат цифрами, как муравьями. Вероника мало что понимает в них, но аккуратно вбивает все данные в Excel, который Луиза не хочет осваивать.

Жан-Пьер снова собирает дорожную сумку. Говорит, что на несколько дней. Вероника спрашивает его, куда он едет. Он ей отвечает что-то невнятное, называя какие-то французские деревни.

— Это в Провансе? — она помогает донести рюкзак до двери, вручает сверток с сэндвичами. Он просил ее в этот раз положить куриную грудку, и она рада, что приготовила все накануне. — Жаль, что я не могу с тобой поехать. Но конечно, работа есть работа»!

Луиза тоже с пониманием качает головой.

— Возвращайся поскорее, дорогой, — говорит она, целуя сына, — ведь не стоит оставлять нашу Веронику надолго в одиночестве! — И подмигивает Веронике. Вероника в ответ улыбается и обнимает Жан-Пьера. Слова же мадам выглядят какими-то наигранными, а глаза тревожными и далеко не веселыми.

«И почему это меня не стоит оставлять надолго одну? — ворчит Вероника, прячась после проводов в свою комнату. — Я вряд ли побегу искать себе другого Жан-Пьера… Мы же с ним… Мы с ним…» Она недоговаривает, потому что не может найти верных слов. Вероника сама не знает, грустит или