Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

обдает шипением и проклятиями, сначала полушепотом, а позже, вдогонку отъехавшему автомобилю, громкой злой скороговоркой. Один пытается заговорить с мальчишкой и вручить ему яблоко вместо денег. Тот бьет кулаком со всей силы по зеркалу заднего вида. Водитель спешно отъезжает. Вероника наблюдает, как он в возмущении машет руками, а потом открывает окно, чтобы вернуть зеркало на место. В него летит пластиковая бутылка. Машина судорожно виляет, но быстро выправляется и газует на зеленый свет, чтобы покинуть недружелюбную улицу.

Вероника еле успевает опустить глаза. Она понимает, что ее заметили. Дети с грязными разводами на лицах общаются между собой знаками, косыми быстрыми взглядами. Вожак, мальчик постарше, жестко и четко отдает короткие команды. Они напоминают теперь свору волчат или юных, а от этого бесстрашных, вечно голодных и злобных шакалов, которые подстерегают отставшее от стада животное и готовы с налета, с наскока вцепиться и рвать зубами еще живую жертву.

Вероника неожиданно чувствует себя одинокой, потерявшейся в неуютном незнакомом городе. Она бы не смогла здесь жить. Да, с грустью признает Вероника, это он, тот самый плохо пахнущий снобизм, который она старательно осуждает при Луизе и Жан-Пьере. Вдруг в ней зло, разрывая нежную кожу дурацкого книжного гуманизма, просыпается московская Ника, которая шарахала дверью и придумывала хлесткие прозвища одноклассникам. Ей тут не нравится. И не понравится! Это не ее Франция. И она никогда не сможет полюбить эту улицу. А нужна ли кому-то здесь ее любовь?

Она устала, ей хочется побыстрее найти выход. Веронику охватывает брезгливость от непривычной близости людей, от того, что вынуждена пробираться среди приторных душных и горячих запахов, среди опускающих глаза женщин в черном, на которых и смотреть-то жарко.

Она понимает, что не расскажет Луизе о своем освоении Лиона, такого разного и, наверное, современного. Не расскажет и о вспыхнувшей злости. И ей хочется, чтобы злость не проходила, чтобы осталась в ней частицей дома, от которого она сбежала. Звенящее раздражение и страх, отскакивающий в сердце от грязных стен и чужой суеты, заставляют ее почти побежать.

— Да что за черт! — огрызается Вероника-Ника по-русски на пожилого человека в длинной рубахе, который, толкнув ее, пытается извиниться. — Пошел на хрен!

Мужчина оступается, ошарашенно, непонимающе глядит на нее, приоткрыв странно красный рот в густой черной бороде.

На широкой улице, по которой как ни в чем не бывало переваливаются троллейбусы, а толпа одета в шорты и разноцветные платья, она, отдышавшись, успокаивается. Прохожие, такие же, как в любом европейском городе, поглощенные своими мыслями, ее возвращают в обычность дня. Вероника чувствует себя одной из них. Злость сдувается и растворяется. Убрав от чужих взглядов в коробочку души свое испуганное эго, она улыбается в ответ идущим навстречу молодым людям с болонкой на розовом поводочке.

Как все перемешано! Вероника вспоминает детей-попрошаек. Им сейчас сколько? Лет семь? Восемь? А через десять лет чем займется поколение, выросшее на этой улице и ненавидящее проезжающие автомобили? Как сложатся их отношения с миром за границами этой улицы? Или к тому времени она уже выльется за угловое здание с мясной лавкой под названием «Будущее» и потечет мощным, параллельным потоком… Кто кого перемелет?

Вероника уходит все дальше, по широкому проспекту, над которым смыкаются в благодатной тени пятнистые прохладные платаны. До дома недалеко. На сегодня приключений достаточно. Она заходит в булочную и покупает горячий багет, от которого немедленно отрывает хрустящий край.

глава 8.

Затяжка

Дребезжащий взгляд похож на старый поезд, оставляющий в пространстве след падающей звезды.

Вот и взгляд Луизы иногда такой, забывающий улыбаться. Может быть, это не про нее, Веронику, может, это мадам просто сама с собой, когда сбрасывает наконец прожитый день? Но взгляд цепляет, оставляя неуютную колючесть и недосказанность.

Веронике вспоминаются затяжки на вчера еще целых колготках в бытность подсчета каждой копейки и ту тоску, которая вдруг подступала к горлу. Оставалось только срочно зареветь, уткнувшись в диванную подушку, чтобы никому не пришло бы в голову бежать утешать. Она и плакала так тогда — колготки были последними, купить новые не на что. Деньги, которые ей удавалось заработать разными случайными уроками и переводами, тратились тут же, по дороге домой. Убогой пенсией платились счета за свет и газ, а что оставалось — мать прятала. Оставалось, правда, немного. Впрочем, это немного могло бы сложиться с ее немногим, и тогда стало бы легче.

— Мама, зачем ты купила французский йогурт? Там же наш, отечественный, стоял рядом — в полцены! Он, наверное, ничуть не хуже…

— Тебе йогурта для матери жалко? На свои покупаю!

Спорить было бессмысленно. Объяснить, что финансовая свобода ушла туда же, куда утекли последние воспоминания о замужестве, было невозможно.

— А ты напиши на листочке, распиши все подсчеты, все расходы — и покажи ей! — советовала тетушка. — Ты объясни, научи, разложи все по полочкам! Твоя мама же просто не привыкла! Живет, как птичка…

Тетушка даже в трудные времена уходила от них с тяжелыми сумками. Они были, конечно, менее пухлыми, чем потом, позже, когда Вероника на раз-два заполняла холодильник. Мать как-то раз с внезапной подозрительностью спросила, оттянув книзу край пакета: «Полина, а что это там виднеется такое, красненькое? Похоже на тот самый йогурт, которым меня дочь единственная попрекает!»

Тетка, чуть замешкавшись и оглянувшись на дверь, подхватила сумки и нежно прошелестела, как по голове погладила: «Роднулечка моя, вот попробовать взяла, посмотреть, из-за чего такой сыр-бор у вас случился! Приеду к себе — водичку вскипячу, сделаю себе бутербродик с маслицем и попробую! Попробую ваше баловство. А вообще-то кефир здоровее будет, да и стоит вон — целый литр стоит дешевле этого стаканчика убогонького…»

Вероника не спорила с тетушкой, которая говорила с матерью умильным и простонародным голосом. Никогда не заглядывала в ее сумки. Ценила ее помощь. Так и жили. Потом уже и деньги появились, спокойный без излишеств достаток. Вероника понемногу отыграла себе свободу. Отвоевала по возможности тихо ту небольшую, порционную, но все равно свободу. И была благодарна тетке за это.

Почему ее прошлая жизнь вдруг запульсировала сейчас светом уже погибшей звезды? Ведь Вероника постаралась так быстро, как могла отправить ее в нереальность, во вчерашний сон, в сероватую дымку с расплывающимися силуэтами. Просто Луиза редко, но возьмет и глянет на Веронику так, как смотрела на нее когда-то мать. Или ей так кажется, потому что у нее нет уверенности в своем прочном месте в большой буржуазной квартире.

В этом вдруг дернувшемся и лязгнувшем взгляде нет любви, которую Вероника уже успела записать как