Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

высоким домом с аркой, эмоционально жестикулируя. Вероника сворачивает налево. Узкая улица не пускает солнечный свет. Темно-серые дома выглядят обшарпанными. Пахнет куриным грилем, гниющим мусором и чем-то сладковатым. Жара здесь зависает в каменном длинном аппендиксе, между оставшимся сзади светом площади и широкой улицей с троллейбусами далеко впереди. Время здесь тоже куда-то сворачивает. Дыхание этой улицы может быть отголоском и прошлого, и упрямого настоящего, не желающего ничего менять ни сейчас, ни потом.

Удивленная Вероника, пытаясь дышать через раз, медленно движется вдоль сплошных витрин, блестящих длинными платьями, как из «Тысячи и одной ночи», и украшениями. Они слишком яркие, чтобы быть золотом. «Надо же, — думает она, — прямо попала в другой мир и другую страну». И чуть не наступает на женщину с детьми, сидящую прямо на тротуаре, перед мясной лавкой.

Название красными большими буквами гласит: «L’avenir». «Будущее», — читает Вероника. Заглавная L наклонилась и повисла кривым шамширом. «Bonjour madame», — произносит женщина дежурным голосом и протягивает к ней руку, поднимая другой маленькую ладошку сидящей рядом девочки. Вероника лезет в карман за мелочью. Глаза женщины цепко ждут. Вероника не хочет дотрагиваться до ее руки и кладет пару евро в коробку у ее ног. Нищенка равнодушно благодарит, бормочет что-то и больше на нее не глядит. Девочка начинает хныкать. Вероника думает, что лучше бы она купила им что-нибудь из еды, но ее уже уносит прочь. Она устремляется дальше, течет в людском потоке, пытаясь не столкнуться с насупленными женщинами в черном и большими сумками на колесиках.

Она могла бы найти себе место для жизни в Старом городе. Да, пусть крутые и темные лестницы вели бы наверх, туда, где слышны только голуби. Пусть свет успевал бы выключиться до того, как она по обрубленным на треугольники ступеням вкрутится под самую крышу, как лампочка в патрон. Пусть солнце заглядывало бы туда реже, чем на Лион падает снег. Она бы спала в мезонине, срывая утренним взглядом лишь кусок брусчатки с галдящими туристами, — такой только недавно была она сама. Толстые стены охраняли и берегли бы ее Францию с видом на старые соборы, бархатным голосом Ива Монтана и с хрупкостью круассанов…

Но это все лежит в другой части города, через две реки, в ином измерении. Да, тут тоже сдобные запахи, но другие: горячие медовые, ореховые, стекающие маслом и сахаром на огромные подносы. Эти запахи можно нарезать на куски и есть, облизывая пальцы… Веронику толкают снова и снова. Толкают без злого умысла, просто они тут все толкаются. Личное пространство и все личное здесь смято и выброшено, как засаленная бумага из-под кебаба, шаурмы, не долетев даже до ближайшей урны.

Люди везде. Они перемещаются единым роем, единым порывом, единым взмахом множественных рук, с помощью которых ведется беседа или горячится спор, зазываются покупатели, а потом с улыбкой накидывается довесок в подарок. Вероника все замедляет и замедляет шаг, огибая непривычно одетых людей, разглядывая сладости в запотевших витринах. Что-то цепляет ее, мешает спокойно выйти наконец из чужой и непонятной жизни. Мимо машин, зажатых светофорами и магазинами на узкой улице, пробираются дети.

Первый порыв Вероники — окрикнуть, втащить детей обратно на тротуар. Она почти дотрагивается рукой до футболки бросившегося к автомобилю ребенка. Она хочет крикнуть водителю, чтобы поосторожнее, а потом забрать мальчишку с проезжей части, спросить, где его родители, проводить в полицию… Но вдруг приходит понимание: дети работают. Их не надо спасать. Все, что им надо, — деньги. Именно их они ждут, стоя у немедленно закрывающихся машинных окон. Водители старательно делают вид, что ждут смены огней светофора, что никто не стучится с той, грязной, уличной, стороны, что нет просящих голодных глаз. Да и голодные ли они?

Веронике становится не по себе. Дети собираются, как звездочки в калейдоскопе, у темной арки, чтобы потом при загоревшемся красном свете, молниеносно броситься на проезжую часть в поисках добычи. Она отмечает их почти взрослый профессионализм. Как они отличаются от своих сверстников из соседнего сквера, еще гуляющих под присмотром бабушек! Перехватывает их взгляды. Такой взгляд, даже под молитвенно сложенными домиком бровями, не просит. Он требует. Без тени сомнения, без какого-либо неудобства или стеснения, он требует, уверенный в своих правах, и ненавидит тех, кто не отвечает ему монетами.

Никто из детей к ней не обращается. Пару раз мимо прошмыгнули двое мальчишек, задев рукой сумку. Вероника покрепче прижимает ее к себе, но тут же ей становится неудобно — нельзя же отменять доверие только из-за того, что люди здесь иначе одеты!

Детям этой улицы она неинтересна. Взрослым, впрочем, тоже: они толпятся, собираются у магазинов и подъездов, галдят все разом. Улица превращается в живой океан со своими законами. Веронике вспоминаются вечерние разговоры, сейчас далекие и неправдоподобные. Ей кажется, что волны этого океана выкидывают, выплевывают на берег, как мусор, гордо звучащее в Луизином исполнении слово «демократия» и глуповато-напыщенное — «цивилизация».

Потоки незнакомой жизни несут свои заботы и дела по узким тротуарам, затекают под облупленные своды старых домов, переступают через кричащих младенцев, тележки, груженные круглыми лепешками и бутылками с дешевой газировкой. Они обтекают сидящих за столиками кафе мужчин с чашками кофе и стаканами воды. Вероника с медленным узнаванием замечает в одном из беседующих что-то знакомое. Жан-Пьер. Она останавливается, чтобы присмотреться. Кто-то ее задевает, она бормочет извинения, отступает, поправляет ремень сумки. Когда она снова смотрит на кафе на противоположной стороне улицы, ни один из мужчин ей не кажется даже мало-мальски похожим на ее жениха.

«Его вообще нет в Лионе! — она сама себе удивляется. — Надо же! Вот уж настоящая галлюцинация любви. Наверное, я только о нем и думаю, даже не замечая того. Что ему тут делать? У него и одежды-то такой нет»!

Улица, громкая, закольцованная змеей с аптечной вывески на углу, не обращает внимания на иные, не лежащие под ногами в пластиковых шлепанцах, параллели и меридианы. Не нравится — проходи, проходи, не задерживайся. Она оказывается под перекрестным огнем подозрительности: чужачка, чужачка, чужачка… На нее с недоброжелательностью уже глядят продавцы: стоит тут — ничего не покупает, а мы перед ней бисер мечем с медовой пахлавой и блестящими шарфиками… Уходи тогда, зачем встала? Иди себе, куда шла! Мы-то здесь живем, а ты что? Вон, даже кошелька не достала… Почему бы не дать несколько монет бедным? Не убудет! Разве твой бог тебя не этому учит?

Вероника уже хочет побыстрее выйти на широкую улицу. Она ищет взглядом детей, которые, не получив желаемого, вспыхивают светом ненависти. Зазевавшихся водителей, не успевших закрыть стекло,