Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— А мадам Луизы нет, — продолжает Вероника, добавив в голос сожаления. — Она ушла час назад. Извините, excusez-moi Madame, я ничего не знала про ваш приход. Вы договаривались с ней? Да вы проходите, проходите, пожалуйста.

Веронике становится ее жаль. Она решает исправить оплошность, неважно чью, и отходит на шаг, пропуская женщину в квартиру. Мадам Анжела входит. Ее седые волосы, уложенные в этот раз, судя по всему, умелыми руками парикмахера, слегка трепещут сизой паутиной на сквозняке. Старое лицо, только что освещенное предвкушением приятной встречи, на глазах теряет радость. Женщина в отчаяньи. Подтянутость спадает, сбегает вниз невидимой рябью и растворяется на каменных плитах лестницы. Руки Анжелы дрожат.

— Как же так? — она глядит на Веронику с обидой и недоверием. — Как же так, моя дорогая? Мадам Луиза ведь пригласила меня на обед!

Старушка начинает суетиться, съеживается запятой и, придерживая локтем коробку, лезет в старомодную сумочку. «Ого! Настоящий ридикюль, музейный экспонат! — Вероника впивается взглядом в вещицу. — Вот бы потрогать! И замочком пощелкать»!

Похожий артефакт она нашла как-то при переезде с одной московской квартиры на другую. Мать тогда скидывала очередные вещи с антресолей, а юная Вероника разбирала их внизу. Так на нее свалился и тот «смешной» ридикюль, полностью соответствующий своему названию. Он был весь в сборку материи, с потертыми временем кожаными стрелками по бокам, а главное — с тяжелым золотым замочком. Бросив разбор вещей, продолжающих лететь сверху, восторженная Ника села на пол и принялась им щелкать. Она открывала и закрывала сумочку, представляя ее хозяйку в каких-нибудь далеких сороковых, а себя под вуалькой и «дышащую туманами» в полутемном то ли кафе, то ли фойе…

Мать кричала сверху, требуя от нее не отвлекаться «на всякое, никому не нужное старье». Но дочь продолжала щелкать позолоченным замочком, гладила потертые шелковые выпуклости сумочки из стародавнего мира. И пока мать, кряхтя, не слезла, пока не начала отнимать ридикюль, вырывать из рук, красная в гневе и раздражении, Вероника так и не вышла из транса обаяния «старья».

И теперь, через много лет, в другом временном и географическом измерении, она стоит, завороженно глядя на старческие руки, сжимающие похожую старомодную сумочку-кошелек.

— Я же помню, — бормочет Анжела, пытаясь найти что-то внутри ридикюля, пряча вылезающие, как распускающиеся цветы, смятые бумажные салфетки. — Вот же, я даже записала, мы договорились на среду… На половину первого… Я ждала, ехала… Я вот, вот я вам пирожные купила…

Веронике нестерпимо, до слез ее жаль.

— Мадам, дорогая, вы проходите, давайте выпьем с вами кофе, чай, — тянет ее за рукав, приглашая снять жакет. Потом все же решается открыть ей истину: — Сегодня, правда, вторник, а не среда. Mardi, Madame Angela, вторник. Вот и мадам Луизы нет дома. Она вас завтра ждет…

Старушка чуть не плачет.

— Правда вторник? Надо же, вторник… Не среда, — повторяет она расстроенно. — Мне так неудобно, ma chérie, я тогда все зря, зря ехала, зря пришла… Все забываю, все путаю… Vieillesse, tristesse.

Теперь Вероника точно не хочет ее отпускать — горе Анжелы такое горькое. Казалось бы, что тут такого? Ну спутала, с кем не бывает! В то же время она видит, что дело не в том, что женщина ошиблась, даже не в том, что неожиданно свалилась людям на голову. Дело в старости, от которой Анжела до последнего пыталась увернуться, сделать вид, что это не про нее, что у нее еще есть время… Да, старость не радость, как она сама только что сказала.

— Мы сейчас с вами перекусим — я как раз собиралась что-нибудь съесть, а потом выпьем кофе… с пирожными! И мадам Луиза как раз вернется! — Вероника старается ее приободрить, дружески и нежно подталкивая в сторону просторной гостиной. Арка условно делит пространство, как принято во многих домах, на салонную часть с креслами и обеденный угол, столовую, la salle à manger. Вероника размышляет, что она может быстро, на скорую руку, сотворить. Может, что-то типа входящего в моду бранча? Когда Луиза вернется на самом деле, она не знает. Надо сначала успокоить Анжелу, усадить ее в кресло, принести ей воды и потом уже набрать знакомый номер.

Через час Анжела полностью забывает о своих переживаниях. Ее раскрасневшееся лицо сияет тем тихим светом удовольствия, которое доставляют пожилым одиноким людям забота и внимание молодых. Она, в который раз спросив Веронику, как ее зовут и откуда она приехала, кажется, тут же снова это забывает и погружается в воспоминания. Чтобы сделать гостье приятное, Вероника включает музыку. «Allez venez Milord, Vous asseoir à ma table», — поет Эдит Пиаф.

— О, дорогая, я помню эту песню! Я ее очень люблю! — Анжела легонько дотрагивается до руки Вероники. — Как это было давно! И ведь знаешь, я помню все, что было тогда, все, что было раньше, все, что было в войну, как мы тяжело жили…

Вероника не перебивает. Она знает, что для пожилых людей прошлое — десятилетия назад — как для нее вчера. Что было сегодня утром, они не вспомнят, а вот события давней давности для них точно выжжены навсегда, до конца их жизни. Если Анжела хочет что-то рассказать, она с удовольствием послушает.

— Вот тебе, наверное, мало что про войну известно, — Анжела начинает совершенно осознанно и с пониманием дела. — Да я знаю, все что-то читали, все смотрели фильмы… Все это так, скажу я тебе, но не то чтобы прямо полная правда. Кое-что приукрашено, а то и героизму добавили, чтобы служило примером… Вот для вас все и стало просто историей, как средневековые рыцари и эти, большие такие, каменные, как их… Господи, все забываю…

— Les châteaux, замки, — Вероника приходит на помощь.

— Да-да, замки… Но я о чем говорила-то? Причем тут замки… Ах, да, замки! Стоят они, шикарные, богатые, а что? Туристов туда водят… Но я не про это хотела… Да! Сегодня-то кто что помнит о последней войне? О ней не принято много говорить. Résistance… Ну если только о движении Сопротивления… Только о том, чем можно гордиться. Нет, ты не подумай, оно, конечно же, было, кто-то и правда сопротивлялся…

Вероника пытается возразить, сказать, что, дескать, она как раз много знает, что в России как-никак о войне говорили и говорят немало, что в их семье, как и во многих других, до сих пор хранят похоронки. Но Анжела не дает ей произнести и двух слов. Вероника, по своему обыкновению, подчиняется. В конце концов сама же пригласила пожилую женщину остаться, пожалела ее, так слушай теперь, имей терпение!

— Как же нам было тяжело! Вы,