Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

следят за ритуалом общих трапез. Лучше бы думали о том, что связывает близких людей… Веронике хочется, чтобы все было радостно, как раньше. Но она знает о планах Жан-Пьера и не раскрывает их Луизе. Хотя, все может триста раз поменяться… О свадьбе же еще даже разговора нет.

* * *

— Véronique, дорогая, а что ты молчишь? Вот я уже не первый раз замечаю, что ты совсем не умеешь поддерживать застольную беседу! — вдруг, отвлекаясь от хмуроватого сына, говорит Луиза. Она улыбается. Хозяйка дома отвечает за атмосферу ужина, за вечернюю жизнь семьи. Гостья давно уже сидит молча, как надутая мышь. Мадам все подмечает. Не годится, не годится вот так. Что это ее потянуло куда-то в раздумья? Что у нее на уме? Назад, дорогая Véronique, возвращайся!

Вероника не очень понимает, как себя вести и что отвечать, но рада, что тучи расползаются. Пусть даже все теперь играют в нее самое. Она совершенно не обижается.

— Вероника, все русские такие? Как у вас проходят праздники? — Жан-Пьер наконец вступает в беседу, перехватывая словесный мячик, брошенный матерью. Легкий бриз влюбленности, который Вероника всегда ищет у него в глазах, в такие моменты куда-то пропадает. Ее это удивляет, но она ругает себя за подозрительность.

— Все русские какие? — вспыхивает Вероника. — Я не хотела мешать… Просто вы говорили о своих делах…

— В этом-то и заключается беседа за семейным столом, чтобы принимать в ней участие! Ненавязчиво, легко, с юмором. Чтобы дела становились и твоими!

— С французским юмором! — оживляется Жан-Пьер. — Ты знаешь, ведь во Франции необходимо понимать юмор! Здесь это самое важное! Надо всегда уметь посмеяться над собой! Ты не обижайся, но у тебя все так жестко, говоришь напористо, без легкости, нет французской непринужденности, прямо углы видны!

Вероника не уверена, точно ли понимает, что он имеет в виду. Может, ее французского не хватает для того, чтобы оценить все тонкости языка? А то вдруг раз — и вспомнится мать с ее словами о «грузном и нерадостном характере» дочери… «Ну вот, — пугается она, — они тоже уже это увидели… Углы… У меня и тут ничего не получится…»

— Может, это за счет интонации? Или все же потому, что французский для меня не родной? — Она пробует улыбнуться, чтобы не показать своего страха. Будто она что-то украла и ее сейчас — еще чуть-чуть — и выведут на чистую воду. Еда в тарелке остывает. Есть больше не хочется. Радость растекается соусом и застывает сырной корочкой. Сочувствия к Луизе тоже больше нет.

— Ах! Ну нет, дорогая, — Луиза подмигивает ей, подчеркивая шутливый характер беседы. Потом в несколько наигранном раздумье, как будто только сейчас отыскав правильный ответ среди многих возможных, слегка трогает ее руку, скрюченную бездействующей вилкой. — Нет, не в этом дело. Просто у вас не учат, не воспитывают детей так, как здесь. Я же знаю, поверь, я люблю Россию от всего сердца, но там исторически, если хочешь, всегда все слишком тяжело, однозначно, без романтики, без дипломатии… Прямо сплошной Достоевский! Поиск смысла жизни вместо того, чтобы просто жить! Ты потом поймешь, сама подойдешь к самому важному — к секрету нашего благоденствия. И будешь благодарна… Подскажу тебе одну составляющую — эпикурейство! Мы наслаждаемся каждой минутой, каждым бокалом вина и хорошей едой! Умеем разделять работу и отдых. Ты ешь, ешь, все уже остыло! Вот тебе и ответ! Ты тут же, от каждого слова, погружаешься в болото переживаний!

— Да, все так, я всегда об этом думала… А в чем еще секрет? — недоумевает Вероника, еле справляясь с обидой, которая готова ее накрыть черным платком. Она старается непринужденно ковырять что-то застывшее в тарелке и дотрагивается до бокала с вином. Выдают ее, как всегда, начинающие полыхать щеки и громкие удары сердца. Они наверняка слышны и всем за столом.

— Секрет? А сама ты как думаешь? Вот скажи, в чем ты видишь главную разницу между Францией и Россией?

Вероника каждый раз, когда начинаются такие разговоры, попадает впросак. Луизе и Жан-Пьеру эта часть вечерних посиделок нравится больше всего, воспитание гостьи их сближает. Они, в первую очередь мадам, рассказывают Веронике о том, как менялись после войны отношения между людьми, как росло движение женской эмансипации, как усиливалась власть профсоюзов. Потом доходит очередь до гуманизма и бремени европейского человека: как тянулась и дотягивалась рука солидарности до тех, кто нуждался в помощи Франции, как сегодня важно защищать всеми силами демократию и европейские ценности, как необходимо уметь прощать и верить.

— Ци-ви-ли-зо-ван-ность! Вот в чем разница! У вас не учат цивилизованности! Да и кто будет этому учить? Мсье Сакарофф? Так его уже нет…

И Луиза победно вскидывает голову. Потом она наливает себе еще вина и тянется к Веронике:

— На здоровье, дорогая! Это ведь так звучит по-русски?

Слово, которое попадает им на язык, начинает метаться по обеденному столу хлебным шариком, таким, который Вероника незаметно для себя скатывает, чтобы занять руки. Потом оно зависает над ее головой невидимым, но насыщенным облаком. Наконец окрашивается в какой-нибудь цвет и становится словом вечера. Вот как сегодня «цивилизованность». Синяя. Цивилизованность точно синяя. Или пару дней назад ее учили равноправию — желтому, как Конституция. Или еще раньше знаменем ужина водружалась «свобода». Белая свобода с красным хвостом дыма…

Матери и сыну хочется, чтобы выбранное ими знаковое слово стало в глазах Вероники символом французской жизни, достигло философской глубины. Тогда гостья обязательно поймет, насколько ей повезло приобщиться к вековым традициям равенства и братства. Да она и гостьей-то уже перестала быть!

Поначалу Веронике нравилось то, что Луиза и Жан-Пьер становились единым целым, без стародавних заскорузлых, несведенных счетов. Правда, со временем такие семейные трапезы все больше отодвигают ее от них на противоположный конец мироздания, которое вместе с медвежьим углом, откуда она родом, выглядит второсортным. И она ничего не может поделать с обидой, обхватывающей ее колючей проволокой, как ни старается поддерживать шутливый тон.

А сидящие за столом приводят примеры, по очереди подбавляя специй. И тянут, тянут несчастное слово, выбранное для ее воспитания, каждый на себя… Луиза и Жан-Пьер то вместе, то вырывая друг у друга из рук, обгладывают «демократию» или «толерантность», как куриную ножку. И результат налицо: так и от «цивилизованности» под конец остается брошенная на стол шкурка французской революции под скрежет гильотины.

— А Робеспьер? А Вольтер? — с последней надеждой спрашивает Вероника, без сомнения проигрывая все споры. — А вера в человека? Трактаты? А письма Екатерине Второй? А мечты о просвещении?

— Кто о нем сегодня помнит-то? Если только в школьной программе отведут немного места, — Луиза поводит плечами в изумлении от старомодности