Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

здесь гость, хотя и с претензией на будущее. У нее даже есть отдельная комната брошенным на дно якорем. Ей не хватает прежней близости, но всем известно, что жизнь по будням отличается от праздников. И Вероника старается подстроиться, поймать волну, понять, когда лучше пойти погулять, а когда — попросить у мадам совета. Решает, что ни в коем случае не станет принимать ее усталую отстраненность на свой счет.

Молчание ей никогда не было в тягость. Еще в Москве, когда ждать телефонных приветов оказалось делом безнадежным, Вероника освоила тишину, как новый иностранный язык: поначалу ничего не понятно, тяжело и хочется бросить, а потом узнавание букв и слов обретает приятный смысл.

Умение жить с самой собой пригодилось и в Лионе. Вероника наслаждается свободой, которая оказалась в ее руках: новый город, милая, хоть и странноватая в последнее время Луиза, не до конца понятый, но уже близкий, раздвигающий рамки первых впечатлений, Жан-Пьер. Поворот, внезапно сделанный судьбой, дарит радость и открытия. Она старается ни о чем плохом не думать. Еще немного — и начнутся дела, работа, которую она обязательно найдет, обустройство нового дома после свадьбы, да и сама свадьба, а до этого прожитые в счастливом ожидании осень, зима…

Молчание застывает на губах солнечным светом, запрокинутой головой под кариатидами, серебристыми бликами рек и той небрежностью вечности, которую не волнуют сменяющиеся времена. Вежливые автомобилисты галантно пропускают ее, зазевавшуюся от расступающейся перед ней перспективы на перекрестке. И Вероника тонет в своем восхищенном молчании, почти молитвенно повторяя: «Как я хочу здесь жить! Как я хочу здесь остаться, стать частью этого города, слиться с нарядной толпой, найти то, что стерлось и потеряло смысл тогда еще, в Москве». Что именно? Неважно. Это то, о чем Веронике думать не хочется. Как не хочет она думать о матери. Мысли же о Вере и так стоят, тихо перешептываясь, где-то вдалеке. Знают, что она не подпустит их ближе, но и не прогонит.

Потом молчание заполняет, как дым, все пустые комнаты в доме и в душе, становится стилем жизни.

– Ça va? — спрашивает ее Луиза, когда она возвращается домой.

— Да, спасибо, все в порядке, — отвечает Вероника. — А вот знаешь, я тут подумала, когда гуляла по набережной, о том, что эти тротуары, эти улицы помнят столько историй, трагедий, радостей. Вот, например, Большая синагога… Я читала об ее строительстве, о том, сколько раз отклоняли проект и в конце концов отдали еврейской общине место старого соляного склада на Тильзитской набережной. Но мне было интересно посмотреть само здание. Это же, судя по всему, первая работа молодого Абрахама Хирша, позже — официального архитектора Лиона! Я попробовала заглянуть внутрь, во двор, но там такие кордоны полиции! Не пустили…

— Ну и что? Загляни туда, куда пускают. Зачем тебе синагога? Увидела с набережной внешнюю часть, фасад, и ладно. Хирш… Что-то знакомое… Да, у нас красивый город, самый красивый во Франции и Европе! Ты не против помочь с ужином? Мне надо сделать пару звонков…

Через какое-то время диалог становится еще короче.

– Ça va, Véronique?

– Ça va, Louise…

Пароль — отзыв…

Как-то вечером Луиза заговаривает о будущем.

— Вот вы поженитесь, — мечтательно произносит она, держа в руке бокал с вином, — не откладывайте детей на потом! Вы оба уже не юны, да и мне надо успеть вам помочь. А я так хочу понянчить внуков! Как ты на это смотришь?

Вероника отвечает что-то нейтрально-серенькое, что-то типа «да, конечно, дети — это прекрасно» или «да что ты, до этого еще дожить надо», а то и нечто еще глупее. Ее накрывает жаркое дыхание прошлого. Предательски краснеют уши, как будто она лжет. Но вроде бы мадам, увлеченная своим отражением в бокале, этого не замечает. То, что ей сообщил врач в московской клинике после аборта, Вероника никому не рассказывала и рассказывать не собирается. «Может, и получится забеременеть, — он смотрел на Веронику с профессиональной сдержанностью, — но для этого вам придется приложить усилия, да и не у нас. Говорят, там, за границей, лечат, но я бы на вашем месте особенно не надеялся…»

В общем-то ей пока не надо. Какие дети? С собой бы разобраться. С другой стороны, ее удивляет несколько безответственное поведение Жан-Пьера. Он сразу отмел любую защиту. Она подчинилась. Однажды, в самом начале их доверительных ночей, захотела открыть ему свою тайну, чтобы быть уж полностью честной, но осеклась. Решила подождать. Тетушка ведь не раз говорила, что, дескать, сказать всегда успеешь, молчи, пока молчится. Вот Вероника тут и притихла, поймала откровение на вылете. Движения Жан-Пьера были слишком резкими, он слишком мало ее спрашивал, слишком редко думал о ней, о ее желаниях, о ее насыщении… В постели он был злым. Вероника находит слово и перекатывает его то так, то этак. Злым, злым, злым, приказывающим, подчиняющим, сминающим. Он ее ни о чем не спрашивал. И да, ей поначалу это нравилось. Наверное, ей и сейчас это нравится.

* * *

Вероника не всегда может вспомнить, что составляет ее день. Означает ли это, что она счастлива? Непонятно. Немного одинока? Ну если совсем чуть-чуть… Часы, которые текут быстрее самих себя, быстрее, чем им положено, складываются в неброскую картину прогулок, воздуха и любимого ею ансамбля набережных и арочных теней. Жаркий город дышит в спину. Каждый раз, казалось бы, хоженный-перехоженный, маршрут обязательно уводит Веронику к незнакомым, раскрывающимся веером маленьким площадям или сжимает узкими улочками на три-четыре дома. Одна такая, выгибающаяся влево, как ленивая, но настороженная кошка с серыми грязноватыми боками, носит название Длинной. Веронику это веселит. Она выходит по ней к Соне, читает вывески, всматривается в темные полуразбитые окна старых каретных мастерских, вслушивается в разговоры, протекающие рядом ручейками, которые невозможно ухватить.

Во время одной из таких прогулок Вероника заглядывается на фигурку Мадонны в фасадной нише, почти невидимой, спрятанной от спешащих по делам прохожих, и буквально наступает на оказавшуюся рядом женщину. Ей становится до того неудобно, что ее бормотание и попытка сгладить вину стягиваются в какой-то скомканный пучок расшаркиваний и реверансов.

— Merde! Arrêtez de danser autour de moi! Tout va bien! Tu ne m’as pas tuée!»[2] — чтобы привести бедную Веронику в чувство, даме приходится даже прикрикнуть.

Так Вероника знакомится с Маржори, женщиной решительной и быстрой во всем. Она держит бар в центре города. Муж присутствует, но набегает порывом ветра, внезапной волной. Так же быстро он способен и схлынуть, обдавая жену и всех, кто находится рядом в этот момент, брызгами самолюбования. Вероника не уверена в том, что он помнит ее имя. Они прекращают разговор, чтобы