Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

энергичной, подтянутой, внимательной. Она окружает гостью заботой, теребит расспросами и невзначай подкладывает ей, как еще один десерт, истории про Жан-Пьера. Правда, сейчас Вероника старается быть внимательнее. Ей важна каждая деталь. Она приехала сюда жить. Веронике требуются доказательства правильно принятого решения. Отсутствие Жан-Пьера пока ей на руку.

Стараясь не вспугнуть птичку откровения, ее вопросы капают осторожными, точечными, дробными порциями, как мать когда-то отсчитывала капли валерьянки. Кое-что удается просеять, отложить то один, то другой золотничок, чтобы связать нынешнего Жан-Пьера с мальчиком из частной школы, внуком героя Сопротивления, сыном студентов «Красного мая». Помогает то, что Луиза далеко не прочь выпить вечерком. Вероника, подливая в бокал мадам любимого ею Côtes du Rhône, знает наверняка, что рубиновый, завораживающий свет приоткроет и ей разные истины. Главное — не вспугнуть.

— Он родился удивительным ребенком, — покачивая в бокале вино, оставляющее на тонком хрустале «сухие» подтеки, мечтательно говорит Луиза. — И все кругом совпало: и новое время, и вдруг открывшаяся нам свобода, отмена разных этих — comment le dire? — устаревших, уже не нужных никому в изменившейся жизни норм семейного диктата… Да, я тебе уже рассказывала про его отца, моего мужа… Лоран… Он цитировал Сартра и размахивал знаменем Французской революции. Все во имя свободы! Неважно, что Лоран эту свободу воспринимал по-своему, можно сказать, только для себя… Это был талантливый человек, отважный, бросающий вызов консервативному, закосневшему обществу, «миру цвета плесени»… А ведь наш мир и сегодня не жалует яркость».

«„Мадам Бовари“, Флобер», — Вероника мысленно делает сноску и кивает, боясь нарушить задушевность разговора.

— В общем мы с Лораном были на одной волне и идейно, и интеллектуально… И Жан-Пьер рос с самого младенчества в атмосфере любви, надежды и перемен. Он начал все понимать гораздо раньше сверстников, рассуждал совершенно по-взрослому. Мы это поддерживали, развивали. Он же был таким талантливым! Как-то он спросил меня, придя из школы: «Мама, вот ты все время говоришь мне, что я гений. А мои одноклассники надо мной смеются…»

Луиза наливает себе еще вина, и ее глаза наполняются слезами.

— Это были жестокие дети, избалованные эгоисты из буржуазных семей. Ты представляешь, их родители ходили к мессе по воскресеньям! Они хотели унаследовать тот порядок, при котором им, только им были обеспечены хорошее образование и правильное место в жизни. Разве они могли принять в свой круг мальчика из прогрессивной, либеральной семьи?

— А Лоран, его отец? Он ведь тоже был… Проводил с ним время?

— Конечно, Вероника, он приезжал, забирал его гулять, водил его в гости к своим друзьям по профсоюзному движению. Как-то раз он повел Жан-Пьера на манифестацию, уже не помню, против чего. Ты же понимаешь, что это очень важно — с детства приучать к защите своих прав! Но потом он уехал… В другую часть страны… И позже…

Луиза сглатывает. Смотрит куда-то в сторону, потом почти залпом выпивает вино. Вероника автоматически подносит ко рту свой бокал, пытаясь успеть, но понимает, что Луизе компания не нужна. Тогда она неслышно, словно боясь потревожить потрескивающую воспоминаниями тишину, ставит его на стол. Луиза не делится трагедией из прошлого. Луиза в ней живет.

— Там у него родились еще дети… Но он пытался оставаться хорошим! Он приглашал Жан-Пьера на каникулы. А вот мой отец… Он наговорил Лорану так много всего ужасного, жестокого, что я плакала… Он называл его пустозвоном, недоучкой, которого надо изолировать от общества… Боже мой! До сих пор его слова звучат в моей голове! А когда узнал, что у Лорана родились еще дети, заявил, что таких, как он, надо кастрировать, чтобы не размножались и не плодили уродов, горлопанов, живущих за чужой счет… Это Жан-Пьер — урод? Но это было позже. А тогда я рыдала, обнимая маленького Жан-Пьера! Я же любила Лорана…

А он… Он хлопнул дверью и крикнул моему отцу: «Оставайтесь со своими низкими инстинктами — вы сейчас показали истинное лицо оголтелого капиталиста! Вам только деньги подавай! Вы судите людей по дипломам и зарплате»! Отец, уже заведенный до предела, ему в ответ: «Ну не по твоей же демагогии судить! Борец за лучшее будущее! Quelle merde! Говнюк! У тебя же ничего своего нет! Живешь за чужой счет, а меня, работавшего всю жизнь, называешь капиталистом»? Такой вот получился в конце скандал…

Я-то понимала, пыталась и отцу объяснить, что Лоран пока просто еще не знает, чем хотел бы заниматься в жизни. Он в поиске… Сейчас к этому более терпимо относятся, дают молодежи возможность себя найти… А в то время… И Лоран с удовольствием оплачивал бы счета, но тогда никак не мог, не мог нам помогать без работы-то. Со своей семьей он вообще давно порвал, — глаза Луизы влажнеют. — Рассказывал, что родители тоже такие же, как мой отец, капиталисты в общем. Он увлекся троцкизмом. Говорил, что русская революция освободила народ, но была узурпирована Сталиным. А вот Троцкий… Тот как раз хотел по-настоящему… Не перебивай меня, я понимаю, что ты, наверное, лучше знаешь российскую историю, но в то время все этим бредили: сделать правильную революцию. Я тогда была молодой и зеленой, тоже мечтала о счастье для всех. Но знаешь, я хотела и для себя немного счастья. А вот позже, когда я начала читать русскую литературу, то поняла: мой Лоран был настоящим революционером, профессиональным, вот таким как… Рахметофф у Шер… Черше… Сложные русские имена!

«Еще бы не сложные, — еле сдерживая улыбку, думает Вероника, — особенно после двух бутылок вина».

— Чернышевского! — она приходит на помощь Луизе и подливает ей еще. Разговор очень интересный. Редко, когда Луиза готова на такое долгое и сердечное откровение. Вероника хочет спросить про конфликт с отцом — чужие семейные истории отзываются в ней стуком ложки по табурету, до которого с трудом дотягивалась мать в предгрозовой комнате. Вероника давно поняла, что счастья за закрытыми дверями квартир, где бы они ни находились, преступно мало.

— Ты, наверное, чувствовала себя безумно несчастной, когда отец его прогнал? — аккуратно сочувствует Вероника, выбрав самый ко роткий путь к сердцу мадам. Она старается сопереживать, округляет глаза и качает головой в тон прошлым разочарованиям. Ей вспоминаются их долгие разговоры в московской квартире, когда Луиза слушала и сочувствовала ей точно так же, подкупающе, слезно. «Мы в расчете», — отстраненно думает Вероника, и ей становится немного стыдно.

— Как ты тонко все понимаешь, Véronique, ma chérie! Тогда моя жизнь, казалось, закончилась. Только благодаря Жан-Пьеру, маленькому, доверчиво сжимающему мою руку, я оставалась сильной, мужественной… На отца я очень обиделась, долго с ним не разговаривала… Плохо, да, потом жалела… Он же,