Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

на лбу выдают возраст. Они сходятся к переносице, даже когда он дремлет. Интересно, существовали ли женщины в его жизни? Какими они были? Почему она? О чем он думает? Он похож на борца за справедливость, зовущего за собой.

«Но ведь и Луиза старается помогать нуждающимся! — напоминает себе Вероника. — Какие между ними встают проблемы? Недостаточно помогает? Луиза не может оторваться от своего буржуазного прошлого? Жан-Пьер такой умный, он так много знает, недавно цитировал Сенеку, потом Коран… Никогда не представляла себе, до чего это мудрая книга! Надо обязательно найти на русском и почитать… Какой огромный пласт культуры остался вне нашего, еще советского обучения… Я ведь никогда не думала о гуманистических проблемах, о других людях, о помощи, даже про настоящий феминизм ничего не знаю! Я-то просто училась, потом работала и все. Никакой борьбы. И еще маму пасла. И окна закрывала. Как все это было давно»!

Ей иногда приходит в голову, что Жан-Пьер тяготится и большой квартирой, и общением с нею и мадам, и прогулками, и выходами в рестораны. Вынужденными? Нет, не может такого быть. Она не может ошибаться. Просто вернувшись домой из какого-то своего мира, ему требуется время, чтобы снова стать сыном, а ей другом. Хотелось бы, чтобы больше чем другом.

Жан-Пьер мало рассказывает о детстве. Веронике порой кажется, что он никогда и не был ребенком, родился уже сразу вот таким, взрослым и серьезным. Однажды Жан-Пьер выкрикнул матери, что хватит, мол, надоела со своими традициями и условностями, что лучше бы раньше его поддерживала, а не лишала его уверенности в себе. Пожаловался, что и учиться он нормально не мог из-за нее с дедом, Луизиным отцом… И школа была не той, где дают ребенку раскрыть его особенный потенциал…

Вероника тогда буквально слилась со стеной, у которой сидела. Ни шелохнуться, ни даже моргнуть не смела — боялась, что Жан-Пьер заметит ее, пока еще чужачку, и ему станет стыдно за свою несдержанность. Тогда отношения, кропотливо и непросто строящиеся, полетят пылью из окна. Он больше не захочет ее видеть, и ей придется распрощаться с Луизой, за которую было тоже обидно, с лионскими реками и бонжурными соседями, чтобы, максимально вежливо поблагодарив за гостеприимство, вернуться в Москву.

Как она его хорошо понимала в тот момент! Но не выдала ни словом, ни дыханием своего присутствия, ни позже — что понимает. А ее саму мать похвалила хоть раз? Все ей было в Нике не то и не так, не то что у детей Анны Петровны или Лидии Ивановны! Те и на гитарах играли, и пироги пекли, и в конкурсах участвовали… Правда, потом подросшие дети маминых подруг начинали лечиться от наркотиков или неожиданно оказывались в секте Муна… Все эти истории становились постоянной темой бесконечных телефонных разговоров. Жизнью собственной дочери мать до поры до времени не сильно интересовалась: течет все само, течет благополучно и тихо — и слава богу.

Поезд несется на северо-запад, оставляя позади медлительных коров, маленькие станции с обязательными круглыми часами на здании вокзала. Вдали остроконечные деревенские церкви собирают вокруг себя охряные домики Страны Золотых камней. Pierres Dorées рыжими пятнами консервированного времени верны себе и охраняют своих жителей от скоростных, как TGV, перемен.

* * *

Париж встречает их серым небом и столичными толпами народа, от которых Вероника успела отвыкнуть. Площадь перед Лионским вокзалом открывается широким мазком с красными навесами брассери напротив и линией такси. Сбоку суетятся неопрятные улочки с нищими на замусоленных одеялах и многочисленными кафе с большими вертикальными вертелами с мясом. Что-то похожее она видела в Москве, в разных кавказских забегаловках, в которые заходить не решалась. «Шаурма, да, так это называется», — вспоминает Вероника. Пахнет специями и огнем костра. Она чувствует, что голодна, но напрямую сказать об этом Жан-Пьеру ей почему-то неудобно. Может, он сам не против пообедать?

— Мы сейчас перекусим или сразу отправимся в гостиницу? — спрашивает Вероника, нетерпеливо и радостно подпрыгивая на каждой ступеньке. Жан-Пьер спускается медленно, глядит куда-то в сторону и отвечает не сразу. Ей приходится еще раз повторить свой вопрос.

— Какая гостиница? — Он останавливается. — Нас ждет настоящая парижская квартира. Я же говорил! Ты сама все увидишь!

Они едут на метро. Вероника открывает рот, чтобы прокомментировать выложенные мелким кафелем неясного цвета станции, переходы, похожие на спуск в общественный туалет, крутые узкие лестницы, но прикусывает язык. Самое смешное, что больно прикусывает в буквальном смысле, споткнувшись на ступеньках. Это знак. Прячет свое желание съязвить, как использованный билетик в карман. В конце концов парижское метро такое старое, что надо сделать скидку… Она опасается шутить. Как будто у нее нет такого права. Жан-Пьер озабочен. Он посылает сообщения, которые тренькают в ответ, односложно отбивает чьи-то звонки, злится, когда пропадает сеть. Веронику почти не замечает. На пересадке берет ее за руку, не поворачивая головы.

Она старается изо всех сил удержаться рядом и не дать вываливающимся из вагонов людям сбить ее с ритма.

— Мы едем до Place d’Italie, — коротко бросает Жан-Пьер, погруженный в свой телефон, который то работает, то нет.

Вероника, оглушенная громкой музыкой и завываниями попрошаек, молчит, разглядывает публику и станции. Она отвыкла от звуков и красок большого города, но ни на секунду не забывает, что этот город — Париж.

Квартира, от которой они получают ключи у консьержа, а вместе с ними и подозрительный взгляд, оказывается и правда удивительной. Войдя вслед за Жан-Пьером, Вероника почти упирается в стену — здесь всего пара метров пространства с крючками для одежды. Сбоку крутая лестница, она ведет наверх. Настоящие аппартаменты начинаются только на втором этаже. Тяжелые шторы. Много книг. «Надо же, — Вероника поражена, — какая богатая библиотека! Философия, история, сборники статей какого-то университетского издания… А Луиза говорила, что нет смысла держать дома дополнительный источник пыли…»

Веронике хочется разложить диван и поваляться полчасика после дороги, после напряжения последних дней. А еще лучше просто бросить вещи и вперед, к Риволи и Сене. Жан-Пьер не расстается с телефоном. Он что-то выгружает из рюкзака, похожее на буклеты, складывает на полках внизу, односложно и невпопад отвечает на ее бесконечные вопросы. Вероника понимает, что не стоит утомлять его своим парижским восторгом. Она достает из сумки свитер и старые кроссовки, в которых можно пройти сотни километров. На маленькой кухне находит кофе. Жалеет, что не взяла с собой бутерброды.

Они выходят из дома. Жан-Пьер будто просыпается и начинает ей рассказывать о своих любимых местах в столице. Ну и хорошо. Вероника радуется и принимает его внимание с неизменной благодарностью.

Они гуляют по Cité. Вероника считает горгулий на соборе