Всё как всегда - Клэр Ломбардо

в последнее время очень чувствительна к запахам, – извиняющимся тоном сообщил Бен, передвигая тарелку с лососем на другой конец стола, и Джулия, которую во время беременности Альмой мучила постоянная рвота, вызванная куда более безобидными раздражителями, нежели розовая горка филе слабой соли, на миг устыдилась, что не учла этого обстоятельства, и от одного взгляда на поблескивающие рыбные ломтики сама испытала легкую тошноту.

Очень скоро вернулась Санни; потная и бледная, она разразилась потоком извинений.

– Я как будто в детство впала, – сетует она, хватает бублик и, даже не отрезая аккуратные ломтики, вгрызается в него, как в яблоко. – Неужели я на весь срок потеряю власть над своим телом? Ну да ладно. Единственное, что избавляет меня от дурноты, – это еда, вот я и жую с утра до вечера. – Она театрально пережевывает очередной кусок. – А если этого не делать, то эффект будет обратный. В гостях я теперь – гвоздь программы!

– Да, непривлекательный период, – говорит Джулия, решив посочувствовать, но получается… как всегда; кто ее тянул за язык говорить такое вслух… выходит, она подвергает сомнению привлекательность Санни.

Марк осуждающе вздернул брови, и Джулия мысленно заметалась, пытаясь вызвать в памяти какой-нибудь постыдный эпизод недержания из поры своей беременности, но так ничего и не вспомнила, хотя прокрутила в уме весь перечень ужасов деторождения в поисках примеров, годных для застолья.

– Бен рассказал нам, что вы родом из Коннектикута. – Марк взял инициативу на себя, всучив ей этот утвердительный вопрос, как увядающий букетик.

– Коренная жительница, – подтверждает Санни.

Разговор опять пробуксовывает. Джулии с Марком по разным причинам плохо дается светский треп: она становится чуть более занудливой, а он – чуть менее, но оба стараются нащупать какую-нибудь спасительную нейтральную почву.

– Что же привело вас в Чикаго? – спрашивает Марк.

– Мои родители – нарциссисты, – изрекает Санни, как будто это вполне логичный ответ.

По наблюдениям Джулии, людей, которые безапелляционно заявляют, что их родители – нарциссисты, объединяет сходство самих заявителей с теми же нарциссистами. Джулия, чья мать, возможно, и в самом деле нарциссистка, в глаза не видела родителей Санни, но испытывает желание броситься на их защиту: дескать, по себе судишь…

– Мои родственники токсичны, – продолжает Санни. – Я всегда хотела уехать от них как можно дальше.

Джулия замечает, что рука Бена скользнула под стол: вероятно, для того, чтобы дотронуться до коленки Санни; замечает она и то, что Санни исподволь склоняет голову в сторону Бена, когда тот что-нибудь говорит, и прислушивается к звучанию его голоса. Это должно радовать, как очевидное доказательство их близости. Она помнит, что сама тоже обладала встроенным радаром, улавливающим голос Бена вплоть до самых незначительных колебаний; стоило ему в младенчестве кашлянуть, как она пробуждалась от самого крепкого сна.

– Это грустно, – изрекает Марк.

– Да нет, все нормально, – возражает Санни, улыбаясь Бену. – Все срослось.

– До чего же мне повезло, – говорит Бен, и Джулия на мгновение задумывается: как она умудрилась вырастить дебила и только сейчас это заметить.

Но потом она видит лицо Бена, на котором отражается не тупая одержимость, а нечто более глубокое и чистое: он гордится Санни; он к ней привязан. Это на какую-то секунду трогает материнское сердце.

– Джулс тоже сделала пару аналогичных шагов, правда, милая? – говорит Марк, и она ловит на себе взгляд Бена.

Эти шаги сохранились в числе тех историй, которые она рассказывала ему на ночь; с детьми очень легко исчерпать темы: сказки с их математически выстроенной приземленностью и назидательными сценками; она обнаружила, что погрузилась в хранилища своей собственной житейской истории, в поездки по пересеченной местности и кинематографические секунды, какие возникают только при первом посещении новых мест.

До ее возвращения в Чикаго этот город был для нее просто домом, который воплощался в наборе односложных меток: Лейк, Вик, Эл; тогда она еще не знала, что ей предстоит знакомство с более сложными обозначениями: «Все на борт», «Светлые улыбки», неопределенные перинатальные аффективные и тревожные расстройства, Хелен Руссо. В переносном смысле Чикаго обозначал и нечто гораздо большее, расплывчатое: одноэтажный домик на Уоштеноу-авеню, где она до семи лет жила с родными, скрипучие качели на детской площадке при начальной школе «Найтингейл», где изредка гуляла с отцом, зимнюю ночь, когда она сидела на коленях у матери после ухода отца, а шины на улице трамбовали снег, обнажая темный мокрый асфальт.

– Я несколько раз переезжала, – только и говорит она, не имея привычки играть в эту игру, и раздражается, и сожалеет, что в угоду Санни решила не подавать фаршированные яйца. – Ничего особенного.

Марк и Бен смотрят на нее с одинаковой умоляющей напряженностью.

– Сколько лет вы женаты? – любопытствует Санни.

– Дольше, чем вы живете на свете, – отвечает она, и Марк незаметно стукает ее коленом. Она выжимает улыбку. – Но кто считает?

– Бен рассказывал, что у вас есть великолепные свадебные фотографии, – говорит Санни, что определенно кажется странным: Джулия даже не подозревала, что Бен знает о существовании этих свадебных фотографий, а тем более – что высказывает о них свое мнение. – Хочется когда-нибудь их увидеть.

– Вам обеим самое время пойти посмотреть, – говорит Марк с таким видом, будто пытается воссоединить разлученную пару, но когда он в очередной раз толкает Джулию коленом, та дает сдачи. – Алли пора делать уроки, правда ведь, солнышко? – говорит он, поднимаясь из-за стола. – А мы с Бенджем готовы помыть посуду.

Бен тоже встает и перед уходом на кухню касается ладонью макушки Санни.

– Не знаю, будет ли у нас фотограф, но я мечтаю, чтобы нам тоже сделали несколько снимков в сепии, – говорит Санни.

– Ну, мы не настолько старые, – указывает Джулия. – Мы ведь женились не во времена золотой лихорадки.

Альма фыркает.

– Конечно, конечно, я знаю, – говорит Санни, как будто этот факт действительно нуждается в подтверждении.

– Даже не представляю, где искать наши фото. Попробую найти их к вашему следующему… – Джулия делает паузу. – Только предупреждайте заранее.

В ее жизни случается много таких моментов, как этот, когда она отмалчивается, не пытаясь ничего предпринять, и всякий раз, когда это происходит, у нее возникает двойственное чувство: стыд, прежде всего за свою гуманистическую неадекватность, а также ноющие угрызения совести из-за неумения учиться на своих ошибках. Она постоянно терзается этими чувствами в общении с Альмой, и ее смятение отражается на неумолимом дочернем лице: «Почему ты до сих пор ничему не научилась?»

– После родительской свадьбы, – оживленно сообщает Альма, – как раз в том месте обнаружили труп.

Санни хмурится.

– Ничего подобного, – говорит Джулия. – Труп выбросило на берег в нескольких милях от места нашей свадьбы. Причем только в прошлом