Всё как всегда - Клэр Ломбардо

университетского курса анатомии) плечелучевой мышцы. Наконец он сделал свой выбор, и она, сидя на диване, молилась, чтобы это оказались не джаз, не классика, не экспериментальные опусы, которые потребовали бы от нее многозначительных кивков во время его неспешных лекций о великолепии такой музыки. Этого ей хватило и в школьные годы, и в возрасте за двадцать.

Зазвучала мелодия «Second Hand News»[14]; он подошел к Джулии и сел рядом.

– Я понял, что стал взрослым, – говорит он, – полноправным, легитимным взрослым, в тот день, когда наконец признал, что люблю «Флитвуд мак».

– Знаменательный день в жизни любого человека, – сказала она.

– Мама ставила эту вещь, когда мы были совсем мелкими. Вроде кодового сигнала: типа, она уже от нас на стенку лезет. И мы понимали, что должны перейти в гостиную и там… ну, не знаю… выплеснуть свою энергию, что ли. Она называла эту вещь «хорошей скаковой песней». Нам предлагалось… типа… беситься, прыгать, плясать – что угодно, лишь бы дать ей хотя бы пару минут побыть одной.

У нее заныло в груди, и она не могла толком разобраться почему: от ликования, которое принес неожиданный взгляд на Хелен с новой стороны? Или от ревности, вспыхнувшей по той же причине? Ни то ни другое не попадало в точку; было что-то еще, какая-то мозаика на окраинах памяти – кухня из ее детства, материнские руки, машущие над головой, – но прежде чем все это обрело четкие контуры, колено Натаниэля коснулось ее колена.

– Клевая фенечка, – сказал он.

– Мм? – Получился какой-то писк.

Узловатая косица из пластикового шнура, которую сплел для нее Бен в «Светлых улыбках» на занятиях по народным промыслам. С эмпирической точки зрения, если у Натаниэля в сознании возникали образы матери, а в ее собственном – дошкольника-сына, в этом не было ничего сексуального, но почему-то у нее участилось дыхание и во всем теле возникло то подростковое, волнующее, неуверенное осмысление, которое вернуло ее в облюбованные ровесниками подвалы с брошенными на пол ковриками и в неуютные студенческие общежития, отстоящие на целую вечность от пресловутого комфорта супружества.

– Спасибо, – выдохнула она, а он провел пальцем по внутренней стороне ее запястья ниже браслета.

– Можно? – спросил он.

– Можно – что?

И тут он снова ее поцеловал, а рука его вдруг оказалась у нее на ляжке; Джулия почувствовала, что слабеет; у нее вырвался короткий стон, который звучал притворно, хотя шел изнутри. Она позволила себе откинуться назад, на гобелен дорогого дивана семейства Руссо, а сверху всем своим телом и теплом на нее опустился Натаниэль, накрыв губами ее рот, и тогда время словно бы опять расплылось; трек сменился на «Don’t Stop»[15], что навело ее на неприятную мысль о Билле Клинтоне, а взгляд устремился за плечо Натаниэля – на вставленное в рамку большое фото молодых Пита и Хелен на пляже: Хелен держит на коленях младенца (надо думать, это Кэл), а Пит их обнимает, довершая идеально выверенную картину новоиспеченного родительства (Пит с обожанием смотрит на жену, Хелен смеется во весь рот), и Джулия напряглась.

– Что? – спросил Натаниэль.

– Мне… пора, – выдавила она.

Хелен смотрела на нее в упор.

– Ты только что приехала, – возразил Натаниэль перед новым поцелуем, и она сменила позу, чтобы не видеть Хелен даже боковым зрением.

– Ну хорошо, – сказала она.

В следующий раз – естественно, она появится снова, в пятницу, это ближайший день работы «Светлых улыбок» – ей придется настаивать, чтобы свидание их происходило вдали от глаз Хелен: в каретном флигеле.

* * *

Сначала были просто поцелуи. Жадные, неистовые поцелуи, а вдобавок то, что, по ее понятиям, относилось к пресловутым интимным ласкам, которыми им прожужжали все уши в старших классах на беседах по основам гигиены и медицинских знаний. Несколько раз он запускал руку ей под рубашку, но она останавливала его, не позволяя пробраться под чашечки бюстгальтера, и бормотала «не надо», как шестнадцатилетняя недотрога. Говорила ему, что «не любит спешить»; что «еще не готова», а сама тихо радовалась, что он не просит уточнить, к чему именно, потому что ответа у нее не было.

Интимный контакт вершился нескладно, в одежде. Она твердила себе: это «не считается», это ничего не значит, ну «так уж получилось». Все происходило неумышленно, и вот они оказались на пушистом прикроватном коврике, и Натаниэль водил пальцами туда-обратно по мягкой внутренней стороне ее предплечья, и каждое такое прикосновение оставляло после себя прохладную дорожку гусиной кожи.

Все это походило на какую-то игру или, возможно, на диссоциативную фугу. Время от времени он прекращал ее целовать и вместо этого заводил разговоры, а она, следя за его губами, слушала вполуха. Натаниэль работал на полставки в букинистическом магазине, а также «завершал сборник эссе», и «подумывал о магистратуре по искусствоведению», и еще «интересовался текучестью фантастического дискурса». Будь он ее сокурсником, она бы его на дух не переносила; будь она его матерью, он бы внушал ей тревогу. Но она не приходилась ему ни ровесницей, ни родительницей и потому ощущала себя то в одном качестве, то в другом, а когда целовала его, не ощущала ни первого, ни второго. Казалось, он легко достигает счастливого расположения духа – или не достигает вовсе. Он часто вздыхал, погружался в задумчивое молчание и не скрывал отрешенности и тоски во взгляде, а в промежутках между этими состояниями плутовски оживал, сыпал забавными шутками и развлекал ее историями ни о чем. Временами он казался обычным парнем, и в такие мгновения она спрашивала себя: какого черта он с ней валандается, но потом он делился с ней каким-нибудь уму непостижимым фактом: например, что девять раз кряду перечитывал «Иисусова сына» или одиннадцать лет не общался с одним из своих братьев после ссоры в День благодарения по вопросу смертной казни – но в этом хотя бы просвечивала толика здравого смысла. В школьные годы, по его словам, ему «пришлось нелегко», он испытал горькое разочарование в любви и принял ряд неверных решений; у нее вертелось на языке «с кем не бывает», но она промолчала и не стала выпытывать подробности: во-первых, потому, что просто не желала их знать, а во-вторых, потому, что он тоже оказался достаточно тактичен, чтобы не приставать к ней с расспросами.

Ей казалось, им обоим недостает чего-то такого, что есть почти у всех. Пробелы у каждого были свои, но тем не менее: ни один из них никогда не выходил на улицу полностью готовым к единению с миром.

– У меня в голове засела «дорзовская» песня, –