Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– У Санни кровать стандартных габаритов? – спрашивает она.

– В смысле?

Она жестом указывает на его полутораспальную:

– Шире этой? Для двоих взрослых.

– Нет, зачем, эта сойдет. Мы на ней помещаемся.

Не выдержав этого зрительного ряда, она кивает и мимо сына выскальзывает из спальни. Заглядывает в ванную комнату, которая на самом деле намного чище, чем ванная Альмы дома (девушки, как правило, более неряшливы в этом отношении: у них и липкие зелья для лица, и клубки волос размером с хомяка, и засохшие гигиенические тампоны в мусорном ведре или рядом – этакие сосиски в тесте), но она все равно разворачивается и шагает обратно по коридору в гостиную.

– Все нормально? – спрашивает Бен, и она не может ответить «Все ненормально», потому что старается, старается, старается; вынуждена стараться.

– Давай-ка пройдемся с тобой по магазинам, – предлагает она.

* * *

На подъезде к хаотичной, адского вида громаде торгового центра на Южной Петле она вспоминает, сколько раз таким способом демонстрировала сыну свою любовь: покупала ему учебные принадлежности, огромные упаковки снеков, чтобы скрасить холодные студенческие зимы, сотни тысяч пар домашних трусов и спортивных носков. Ей это хорошо удается, лучше многого другого – предусматривать бытовые нужды, отчасти потому, что до встречи с Марком она знала нужду не понаслышке.

– Когда мы познакомились с твоим папой, он использовал втулку от туалетной бумаги как подставку для зубных щеток, – говорит она, но Бен даже не понимает, о чем речь.

– Но у меня стаканы есть, – сообщает он.

– Вот, смотри, как раз стаканчик для зубных щеток.

Он изучает этот товар.

– Да нет, мне и обычный стакан подходит. Не нужен мне никакой особенный.

Ее раздражает этот высокомерный тон, а также то обстоятельство, что сын делает ей одолжение, позволяя водить его по «Таргету» и выбирать предметы первой необходимости, которые так или иначе должны иметься у человека двадцати – дьявольщина – четырех лет.

Но конечно, его очевидная неспособность к сближению – это в первую очередь ее вина, правда же? Она осматривает их тележку, уже переполненную: здесь и банные полотенца, и полотенца для рук, и различные кухонные принадлежности, и сцепки бутылок с сельтерской, и упаковка бумажных полотенец – все это она закинула туда, как маниакальная участница игрового шоу.

– А вешалка для полотенец у тебя есть? – спрашивает она и, встретив его пустой взгляд, сама оценивает настенные варианты, а затем: – Электрический шуруповерт есть?

– Послушай, мам…

Она поворачивается к нему:

– Что?

– У меня к тебе просьба… несколько странная.

Она старается, старается, старается – самая добрая мамочка на свете.

– Конечно, милый, говори.

– Мы с Санни… Мы составляем список гостей.

Свадьба – так было решено – состоится за неделю до выпускного вечера Альмы. У Джулии не укладывается в голове садизм того, кто правит миром и требует ее участия в столь близко расположенных эпохальных событиях.

– Так вот, я… Ну, в общем, у нас не слишком широкий круг знакомых. Приедут мама и отчим Санни, но других кандидатур у нее – раз-два и обчелся.

Это грустная формулировка, и Джулия относится к ней с пониманием, поскольку на своей собственной свадьбе она тоже была в абсолютном меньшинстве. Там не разделяли сторону жениха и сторону невесты, а если и разделяли, то представлена была почти исключительно сторона Марка: его большой, сердечный висконсинский клан, друзья по аспирантуре и по кафедре, а также Брейди и Франсин Граймс. Джулия, опасаясь показаться нелюдимой, пригласила несколько человек с работы и подозревала, что те придут из жалости, а может, просто из любопытства. Главные события в жизни способны предельно четко высветить твое одиночество.

– Так вот: я подумал, не позвать ли нам бабушку, – говорит Бен, и Джулия замирает.

Бабушка. Это слово навевает мысли о веселье, о шумной героине детских книжек, которая и обнимет, и утешит. При этом оно никак не соотносится ни с кем из членов их нынешней семьи: мать Марка звалась исключительно бабулей и умерла, когда Альма была еще совсем маленькой. Остается, конечно, мать Джулии, которая вообще никогда и никак не звалась – ни мамой Джулии, ни Анитой, а Бена видела только дважды (причем в его сознательном возрасте – только единожды), и оба раза случайно; ее, по сути, не упоминают даже вскользь – так далеко она отстоит от внешних колец их семейной стратосферы.

Надо понимать – и Джулия понимает, – что этой молодой парочке, имеющей крайне мало кровных родственников, вдруг отчаянно захотелось, чтобы на сцену вышли персонажи, которые будут любить их ребенка. В свое время они с Марком просто сделали вид, что все идет своим чередом, воспользовались бодряческими утешениями родителей Марка и закрыли глаза на то, что родной мамаше Джулии, вопреки всякой биологической логике, все эти дела были побоку.

– Я просто подумал: вдруг она захочет, чтобы ее приняли? – говорит Бен, и уверенность в его голосе понемногу ослабевает.

– Ее никогда и не отторгали, – говорит Джулия. – Я понимаю, если бы ее держали за воротами и не давали войти; но она даже не… – Что-то мешает ей произнести «даже не изъявляла желания с нами повидаться», хотя так оно и есть; но импульс такой возникает до сих пор и никуда не денется: защитить своих детей от посторонних, от их черствости и безразличия. – Ее здесь не было почти восемнадцать лет, – продолжает она. – Ты с ней даже словом не перемолвился с тех пор, как…

– Ну почему же, пару раз перемолвился, – говорит он и тем самым выбивает почву у нее из-под ног – как она полагает, на то и был расчет. – В колледже я делал доклад на материале ее истории.

Она не дает ему перехватить инициативу.

– Мне об этом ничего не известно, – ровным тоном произносит она.

– Я думал, ты разозлишься.

Его голос меняется только сейчас. В нем все еще есть хрипотца, которая, как можно подумать, вот-вот сменится резкостью из его детства.

– Истории чего? Умственной отсталости? Джина?

– Просто… жизни, даже не знаю… напрасно ты психуешь.

– Я не психую. Уж прости, милый мой, если я немного удивлена. Вы с ней… виделись?

– Нет, переговорили по телефону.

– Где ты взял ее номер?

– На холодильнике.

Она мысленно оглядывает пространство, которое в силу привычки перестала замечать, и останавливается на выцветшем от времени голубом листочке, где ее собственной рукой была сделана издевательская запись: «Анита» и десять цифр. Вроде этот квадратик с клейким слоем и по сей день там, хотя она предполагала, что он, равно как и просроченные подарочные сертификаты ресторанов,