Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Рядом с ним она чувствовала себя невесомой и неприкаянной, делая вид, будто ни сном ни духом не ведает, что и первое, и второе – это не про нее.

Он положил голову ей под грудь, согревая живот.

– А ты напой.

– Я слов не знаю – там как-то так: «пиво, Южная Калифорния, струятся прически…» – Она передразнила голос Джима Моррисона.

Натаниэль рассмеялся, и она прочувствовала этот смех сквозь ткань своей рубашки. Смех у него был приятный, и, на свою беду, он сам это прекрасно понимал.

– Нет, такой песни у Doors я не слыхал, – сказал он.

– И при этом она объединяет все когда-либо записанные песни Doors, – ответила Джулия, – поскольку все когда-либо записанные песни Doors абсолютно одинаковы. – При желании ей удавался флирт, она обладала способностью очаровывать, если только от нее потом не требовалось подпитывать эту способность. – Они просто забацали одну песню, а потом ее перезаписывали с минимальными изменениями четыреста двадцать шесть раз.

Это было ее пятое посещение каретного флигеля, а она так и не могла раскрепоститься. Натаниэль явно поднаторел в поцелуях с женщинами, тогда как Джулия, напротив, уже более шести лет не целовалась ни с одним мужчиной, кроме Марка. Она сосредоточилась на необычно горячем теле Натаниэля и на нюансах обстановки – кашпо в технике макраме и веселых индокитайских ковриках (выбранных, конечно же, Хелен), ведь надумай она сосредоточиться на диапазоне собственных поступков, то недолго было бы ослепнуть от размаха своего предательства, от небывалой гнусности собственного гнусного поведения; уму непостижимо – она поступала так по отношению к Марку, который, объективно говоря (хотя ей часто хотелось задушить его во сне), был лучшим мужчиной из всех, с кем сводила ее судьба.

– Вашему филодендрону не хватает влаги, – сказала она.

– А по-моему, это твоему филодендрону не хватает влаги, – парировал он, целуя ее в живот через одежду.

Потом он задрал на ней рубашку и проложил вниз дорожку из поцелуев: через пупок к застежке джинсов. Джулия напряглась, вспомнив о своих растяжках. Он попытался ее убедить, что все его действия будут неторопливыми, если только она позволит ему довести дело до конца.

– У тебя обалденное тело, – сказал он. – Не понимаю, чего ты стесняешься.

Она положила руку ему на голову.

– Часто ты это делаешь?

– Что «это»?

Его дыхание обдавало ее теплом даже через джинсы.

Она сделала вдох.

– Поливаешь свое растение.

Сквозь прижатые к ее коже губы он заговорил:

– Мой филодендрон? Не знаю.

Переместив руку ей на лобок, он нашарил молнию. Джулия села и отстранилась.

Он откинулся назад.

– Ты меня убиваешь, подруга.

– Я сама полью, – вызвалась она.

С этими словами она поднялась и, поймав на себе его взгляд, замедлила движения, раззадоривая себя тем, что кого-то еще, кроме ее сына, который считает, что в целом свете нет ничего смешнее ягодиц, пленила ее задница.

У нее перед глазами вдруг замаячил образ Бена. Она вздрогнула, сжалась и потерла вечнозеленый лист между большим и указательным пальцами. На барной стойке оставалась пустая бутылка из-под каберне – дешевого сорта, одобряемого Хелен, с темным осадком на дне, который Джулия смыла под краном. Над раковиной была приклеена черно-белая фотооткрытка: Фиона Эппл в крайне скудном одеянии, с обиженным личиком. Это была такая странная, застенчивая подростковая деталь, что Джулия на миг задержалась, чтобы ее изучить, прежде чем вернуться к растению.

– Это нужно делать примерно раз в три дня. Не слишком обильно. Половину вот такой бутылки.

– Вина?

– У тебя скомпрометированные человеческие гены?

– В объеме половины винной бутылки. Понял. – Он перевернулся на живот. – На самом деле комнатные растения – это скорее мамина территория.

А потом рядом с Беном возникла еще и Хелен: они стояли бок о бок и смотрели друг на друга; внезапно в комнате стало слишком людно, слишком жарко.

– И часто твоя мать сюда заходит, когда бывает дома?

– Наверное, раз в день или типа того.

– Серьезно?

– Загружает холодильник.

Значит, Хелен проскальзывает сюда в самое неподходящее время с пакетами съестного и стопками выстиранных вещей Натаниэля, еще теплых после глажки.

– Ну, тогда сократи полив до одного раза в неделю. Иначе она заподозрит неладное, если по возвращении увидит, что растение вдруг пошло в рост.

Хелен должна была вернуться через три недели; это было ясно без слов: на календаре маячило красное сердечко.

– Вряд ли она заметит.

У Джулии возникла праздная мысль: а может, и неплохо будет, если Хелен что-нибудь заметит и тем самым даст ей повод гордиться своей ботанической добросовестностью и сексуальной дерзостью.

– Заметит, – сказала она.

– Вернись сюда, сделай одолжение.

Она плавно повернула назад и позволила ему притянуть ее к себе. Он провел рукой по ее поясу. Ее телесное самосознание полностью сошло на нет с рождением Бена и сменилось чем-то похожим на ощущения подросткового возраста: неуклюжесть, неуверенность и наличие множества конечностей – как слишком больших, так и слишком маленьких. Когда не забывала, она брила подмышки, а лобковыми волосами пренебрегала вовсе. Марк никогда не брал это в голову или, по крайней мере, никогда не упоминал, но, конечно, кто-то должен был заметить, кто-то сторонний. И все же… и все же… Натаниэль вроде бы не растерялся от того, что обнаружил у нее под трусами, и легко нашел дорогу через заросли.

– Можно? – спросил он, и она почти сразу кивнула.

Он ласкал ее нежно, задумчиво, немного медленнее, чем принято у мужчин, объявляющих себя поборниками женского равноправия. Она щурилась от солнца, не желая просить его, этого неправдоподобного дареного коня, чуть-чуть ускорить процесс, немного усилив нажим.

– Задернуть шторы? – предложил он, но она помотала головой.

Вытащив руку из ее джинсов, он стал возиться с застежкой, и Джулия, изогнувшись, помогла ему спустить их с ее бедер. На переднем крае своей психики она держала две непреложные, научно обоснованные истины: во-первых, что у нее вот уже несколько лет все события исподволь ползут по наклонной плоскости, а потому никаких особых неожиданностей ждать не приходится: ее потребность в утешении, в дружбе никуда не делась, равно как и тот факт, что она ищет не там. А во-вторых, она – ужасная личность, ее поведение решительно недопустимо: каковы бы ни были банальности и нюансы истины № 1, второму пункту не было никакого оправдания.

Он стянул с нее джинсы, вывернув их наизнанку.

– «Свет моей жизни, – декламировал он, взявшись освобождать себе путь и раздвигая руками ее ляжки. – Огонь моих чресел».

Он спустил ее трусы на бедра; в тот день Джулия выбрала самое унылое белье, чтобы не было