Всё как всегда - Клэр Ломбардо

и доступное. В какую пору начинается более темный, более экзистенциальный период желаний, она точно не знала, но помнила: когда ей исполнялось десять лет, она загадала, чтобы мама любила ее сильнее… но сейчас понадеялась, что для ее сына такой период еще не наступил. Он пожелал, чтобы и папа, и мама читали ему на ночь, поэтому они, примостившись по обеим сторонам от него, по очереди выбирали книги из высокой стопки. Она смотрела, как Бен наблюдает за своим отцом Марком, когда тот изображает говор валлийского опоссума, и у нее пульсировали внутренности от любви к этим двоим.

Во время ее довольно пресного чтения «Радужной рыбки» Бен заснул, и она устыдилась, когда заметила, что слушает ее один Марк.

– Прошу прощения. – Она закрыла книгу. – Ты переживешь, если не узнаешь, чем все закончилось?

Он улыбнулся ей через голову Бена.

– Хочется сохранить его таким, – сказала она, глядя на их сына.

Ей не слишком нравился текущий отрезок собственной жизни, но для Бена он был необыкновенным: столько синапсов выстреливало под поверхностью, столько клеток росло и меняло форму. Совершенная личность в развитии. Вот оно, материнство: она была готова остаться тут навсегда, погрязнув в собственном несчастье, если это означало, что милая спящая детская головка не сдвинется с этого места у нее на животе.

– Давай-ка присмотримся, – сказал Марк. – Не иначе как тут идет какой-то эксперимент.

Под весом Бена она зарылась поглубже в его подушки и вздохнула. Марк потянулся за пледом, лежащим на кресле-качалке, и укутал им ноги.

– Вот спасибо, – сказала она, и он обнял ее, чтобы притянуть поближе к себе.

Теперь она почти никогда не оставалась с ним наедине и сейчас чувствовала, как стыд за то происшествие с Натаниэлем начинает противотоком бурлить у нее в груди, а лежащий рядом с нею Марк, ничего не замечая, погружает пальцы в копну ее волос. Ей подумалось, что сегодня выдался идеальный день, один из самых идеальных дней, которые она только могла припомнить с того момента, когда они вместе проводили инвентаризацию бровей Бена. Она должна была испытывать такое удовлетворение, лежа между ними двумя, в свой маленькой семье, где не было ничего, кроме любви, дыхания и постукивания радиатора, но вместо этого на нее вдруг нахлынули одиночество, холод и какая-то неодолимая неполноценность: рядом с нею были два достойнейших человека, а она – девиантная личность, сердцем не здесь – вчера вместе с чужим сыном уминала пирог, испеченный ко дню рождения ее родного сына.

– Чем займемся сегодня вечером? – спросил Марк. – Может, хочешь кино посмотреть?

Это был вполне логичный переход, нормальное ожидание: они – лучшие друзья, верно? Партнеры, которые стали таковыми по той простой причине, что им нравилось быть вместе. Вот именно этого ей и хотелось, как она поняла по зрелом размышлении. Хотелось заняться с мужем чем-нибудь приятным и бездумным, откупорить бутылку вина, задремать бок о бок во время «Прослушки».

– Я…

Она осеклась и сглотнула. Пальцы Марка замерли у нее в волосах.

– Или что-нибудь другое, – продолжал он с отчаянием, от которого она отвыкла за последнее время, с каким-то нервозным сомнением, памятным ей по их первой встрече, когда он считал, что ему надо потрудиться, чтобы ее завоевать, а она считала совсем иначе.

– Я немного устала, – выговорила она и почувствовала, как он сник. – Прости.

– Ничего страшного, – сказал он. – Все в порядке.

Ей невыносимо было думать, что они будут сидеть рядом в отсутствие спасительного буфера в виде Бена, невыносимо было думать, как это будет ощущаться и какой тягостной будет тишина, которую она разрушила.

– Если можно… давай немного полежим здесь, – попросила она, и он будто бы ожил: мышцы его предплечья расслабились у нее за спиной, а тыльная сторона ладони мимолетно, нежно коснулась ее шеи.

– Конечно можно, – ответил он. – Да, так и поступим, Джулс.

Бен едва слышно посапывал, а Марк продолжал ритмично расчесывать пальцами ее волосы. Здесь все, кроме нее, делали то, что положено… все, кроме нее, которая еще вчера целовалась с другим мужчиной.

* * *

И все же она вновь оказалась там в утреннее время, через неделю после встречи с Натаниэлем Руссо. Она отвезла Бена в детский сад и совсем не хотела пропускать очередную традиционную среду в доме у Хелен, где пылал камин, а домашний чай подогревало тепло задушевной, дружеской болтовни хозяйки. Конечно, сейчас это было ей недоступно, но она, как ни старалась, не могла отделаться от тех чувств, что нахлынули на нее тогда, на кухне, в его присутствии: когда он ее поцеловал, у нее отключились мозги. Быть женщиной зачастую унизительно, но одинокая женщина рискует навлечь на себя дополнительное, особенно жуткое бремя позора, и она поняла, что будет идиоткой, если навлечет его на себя без надобности, когда уже приняла решения, отбросившие ее далеко за те пределы, в которых было бы оправдано ее появление в утренние часы буднего дня под дверью полубезработного двадцатидевятилетнего типа, до сих пор живущего с родителями.

И все же. Именно тут она и бродила, как извращенка, – по периметру владений Руссо, и размышляла: вдруг Натаниэль еще спит или, боже упаси, он не один. Как раз в тот момент, когда она собралась бежать обратно к машине, входная дверь распахнулась.

– Эй, дурилка, – окликнул он. – На улице два градуса; что ты тут ошиваешься?

Она зашла так далеко, что ее даже не покоробило это унизительное «дурилка». И все же.

– Ну, входи, раз пришла, – процедил он, и это было не самое любезное в ее жизни приглашение.

И все же, все же, все же она последовала за ним в дом.

– Извини, я буквально на минуту, – выдавила она.

– Давай, я рад.

– Серьезно? – спросила она.

«Потому что я – депрессивная мать, и у меня маленький ребенок. Потому что я не вполне уверена, взаправду ли между нами что-то было». Потому что в таком случае – особенно в таком случае – к этому месту ей нельзя приближаться на пушечный выстрел.

– Я тут роюсь в отцовских пластинках. Выпить хочешь?

– У меня… Нет, спасибо, не надо.

Она сама не знала, чего ожидает, но теперь, когда он пригласил ее в дом, ей захотелось тут же выскочить за дверь.

Он подошел к проигрывателю.

– Музыку любишь?

– Да, – выдохнула она и стала смотреть, как он перебирает стопку виниловых альбомов Пита.

На нем была эта дурацкая, неотразимая фланелевая рубашка с рукавами, засученными до самой сексуальной черты – чуть ниже локтя, манжеты – на самой широкой части так называемой (она помнила это из