Всё как всегда - Клэр Ломбардо

То, что происходило между нею и матерью в течение последних восемнадцати лет, несколько напоминает затянувшуюся игру в лапту: ни одна не хотела потерять мяч, ни одна не хотела оказаться виноватой, хотя Джулия подозревает, что каждая уперлась рогом и убедила себя в виновности другой стороны. Раз в несколько лет ее мать звонит среди дня, когда никого нет дома, и оставляет лаконичное голосовое сообщение с обновленным адресом или номером телефона. А Джулия раз в несколько лет ностальгирует и хватает рождественскую открытку со стандартным текстом, ставит корявую подпись, прикладывает фотографии детей – и каждый раз начинает жалеть о содеянном в ту же необратимую секунду, когда опускает конверт в прорезь почтового ящика.

– Она обрадовалась твоему звонку?

В его взгляде появляется нечто похожее на подозрение.

– Да, еще как.

– То есть ты позвонил ей с конкретным намерением… с каким?

– Узнать, согласна ли она ответить на ряд вопросов, – говорит он. – Это был дурацкий проект, обязательный для всех первокурсников: «Переплетения в личностном нарративе».

Он вновь проникается к ней доверием, заметив ее неприязнь (которую сам вполне разделяет) к инфантильности раннего этапа университетского курса: тут возникает точка соприкосновения, и она это ценит.

– Но ты мне этого не рассказывал. – Она зачем-то хватает щетку для мытья посуды и возобновляет разговор. – Мы с твоей бабушкой никогда не были особенно близки, но я ни разу не пыталась вбить между вами клин.

«Ты витийствуешь», – говорит ей в таких случаях Миляга Марк вместо «Не заводись, черт тебя дери, Джулия». Отдышавшись, она переключается на выбор бельевой корзины.

– Ну, побеседовали пару раз. Она мне рассказывала о своей жизни.

– Что же конкретно?

– Да все подряд, – отвечает Бен, и она очень надеется, что это неправда: трудно даже представить, что же конкретно могла наговорить Анита о родной дочери. – А может, и нет… в смысле… если вдуматься, разговор шел о довольно банальных вещах… Ты знала, что она встречалась с парнем из The Temptations?

– Не из оригинального состава, – замечает Джулия и расслабляется от мысли, что Анита впаривала Бену то же самое, что когда-то и ей: рекламную нарезку с основными деталями, краткие аудиоклипы, по краям темнота, но не агрессивная.

– О твоем отце она не распространялась, – спокойно говорит Бен, и Джулия, перекатывая в ладони шарик для сушилки, отвечает:

– Было бы о чем распространяться.

Наступило какое-то странное молчание, удушливое и неясное, на грани враждебности.

– Слушай, мам, если хочешь, можно обсудить это подробнее, но я не собирался ничего вызнавать. Я просто хочу ее пригласить – и не факт, что она приедет. Все это какая-то фантасмагория, правда? Особенно для Санни. Но нам хочется знать, что мы не одни. Я хочу, чтобы мой ребенок знал: у него есть… родные.

Эта фраза, по правде говоря, сбивает Джулию с толку: ее ребенок говорит «мой ребенок», а сама она внезапно сознает, что не совсем подходит на суетливую роль бабушки. Открываются мириады новых способов показать себя недостойной своего ребенка, а теперь еще и ребенка его ребенка.

– Это всего лишь… – осторожно начинает она. – Дорогой мой. Это все оттого, что она в некотором смысле малопредсказуема. Мне бы не хотелось, чтобы тебя постигло разочарование.

– Но попробовать-то стоит?

«Нет. – Она не в силах произнести это вслух. – Нет, родной мой, не стоит».

– Моя интуиция подсказывает, что это не лучшая идея.

Из него будто выпустили воздух.

– Угу. Ладно.

– Не хочу, чтобы тебе саднило душу.

Он открывает рот, но, словно бы передумав, закрывает.

– Хорошо, – только и говорит он.

Но она чувствует какую-то перемену в воздухе между ними, кислотное шипение, а под ложечкой – готовность к перепалке, хотя у них с Беном перепалок не бывает.

– Одним поводом для беспокойства меньше. – Ей хочется, чтобы это прозвучало легковесно, однако выходит совсем не так. – Мне очень жаль, милый.

– Неужели? – спрашивает он, и она останавливается, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я просто… Типа, это тот рубеж, на котором ты готова стоять насмерть? Правда? Лишь бы не позволить мне пригласить мою бабушку на мою же свадьбу?

– Я не вправе тебе что-либо позволять, Бен, – говорит она. – Поступай как хочешь. Я просто говорю, что, с моей точки зрения, это не лучшая идея.

– Ты говоришь «нет», не сказав «нет», – отмечает он. – А это, должен заметить, эмоциональная манипуляция.

– Милый, ты хотел услышать мое мнение. Мое мнение состоит в том, что я бы на твоем месте не стала этого делать. Мое мнение по этому поводу таково: когда рядом моя мать, для кого-нибудь это добром не кончается.

– Но разве не мне решать, стоит ли идти на риск или нет?

– Ты же сам спросил, – повторяет она, но Бен уже взбудоражен и зол.

– Ты вечно озабочена такими вопросами, которые тебя не касаются, и это совсем не те вопросы, которые требуют материнского вмешательства; это такие вопросы, которые мы вполне способны решить самостоятельно. Ты заявляешь о себе тогда, когда мы в тебе не нуждаемся, а когда ты действительно нам нужна, у тебя оказывается слишком много дел, совершенно нелепых, чтобы подставлять нам плечо.

На миг она застывает, пораженная тем, как сын, по всем признакам, подготовился к этому спору, как он, вопреки обыкновению, повышает на нее голос. «Когда ты действительно нам нужна, у тебя оказывается слишком много дел».

Она не знает, как на это реагировать. Существуют различные материнские подходы, которые теоретически возможно использовать в аналогичных случаях: «Оскорбленная мама», «Оставь этот тон, мама» или – страница, вырванная из блокнота игровых схем ее собственной матери, – «Мама-насмешница». Такие приемы она, лишенная природного чутья, использовала на своем жизненном пути, когда сын был еще младенцем, время от времени останавливаясь и подводя итоги: а как бы с этим справилась нормальная мать? И заимствовала все, что казалось ей наиболее разумным, а если один прием не срабатывал, пробовала какой-нибудь другой, корректируя рецепт.

– Я пытаюсь тебя защитить, – мягко говорит она.

– Я могу сам за себя постоять. Я уже взрослый, мама. – Теперь он потирает лоб. – Вот не хотел я сейчас этого касаться.

– Касаться чего?

– Забудь, – говорит он. – Прости.

– Ты тоже прости, – говорит она. «Прости, что пять лет кряду каждый вечер пела тебе колыбельную. Прости, что помогала тебе строить из „лего“ модель Хогвартса. Прости, что обманом провела тебя в „Логово“ на концерт Эндрю Бёрда, когда тебе стукнуло семнадцать, неблагодарный ты тип».

Совершенно не к месту она выбирает туалетный вантуз и бережно укладывает его в тележку. «Я потому так сильно тебя люблю, что очень