Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Ну же, давай соберемся, Нэши, – потребовала Моника, и Джулия отвернулась, опасаясь, что в противном случае они с Франсин могут – подумать только! – дружно рассмеяться.

Когда в дверь позвонили, она не придала этому значения. Такова жизнь в пригороде: кто угодно может запросто подойти к твоему порогу с твердым убеждением, что ему откроют. Франсин и Монику она оставила на кухне и особо не переживала: гордилась своим вином и «прелестным» домом, гордилась, что при виде дурацкого конского хвоста Моники не стушевалась по поводу собственной прически… пока, открыв дверь, не увидела на пороге Натаниэля Руссо: красная парка, руки в карманах.

– Ну, привет.

Он улыбался ей как ни в чем не бывало – с беспечностью полубездельника, красавца-мужчины из каталога «L. L. Bean»: типичный молодой отец, мухлюет, как видно, с налогами, не гнушается девушками по вызову, но, черт возьми, не рождественским же утром; для полноты картины не хватало только жены и золотистого ретривера.

– Я сейчас! – крикнула она через плечо, надеясь, что это прозвучало не так развязно, как ей показалось. Натаниэлю она прошипела: – За дверь, немедленно.

Выскользнув следом, она потянула его к стене дома. Стоял март, начиналась оттепель, солнце плавило снег и наледь, из желобов бурно текла вода, и одна здоровенная капля, упав ей прямо на макушку, скользнула вниз по лбу.

– Натаниэль, – повторила она, смахивая влагу с лица.

Она почти никогда не произносила его имени: обращалась к нему «слушай» или, в минуты кокетства, «эй, ты».

– За каким чертом тебя сюда принесло?

Его лицо не то чтобы вытянулось, но исказилось растерянностью и обидой. Джулия подумала, что он привык получать только восторженные приветствия.

– Так-так, – протянул он. – Ну ладно.

– Что ты здесь делаешь?

– Да так, погулять вышел и оказался поблизости.

– Ты всегда поблизости. Ты живешь поблизости.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Как ты узнал адрес?

– Ты сама говорила, – ответил он. – Супериор-стрит, голубая дверь.

Неужели она ему так и сказала? С какой стати? Разве их беседы выходили за рамки претенциозных обмусоливаний поп-культуры? Возможно, у нее это слетело с языка во время какого-то скучного припоминания фактов; хотя они совсем немного времени проводили за разговорами, она вечно не знала, что ему сказать, и вытаскивала на свет всякие банальности из унылого внутреннего ранца. А ты знал, что «тут как тут» – это палиндром? Известно ли тебе, что стая сов называется «парламент»? А знаешь ли ты, что «I Will Always Love You»[17] на самом деле сочинила Долли Партон?

– Может, хватит делать из меня какого-то Майкла Майерса? Я просто зашел поздороваться. Давно не виделись.

– А если бы дома был мой муж?

Он моргнул.

– Ты замужем?

– Конечно замужем, я… Тебе такое не приходило в голову? У меня и ребенок есть.

«А как выражаются разведенные?»

– Матери-одиночки не редкость, Джулия, – сказал он, и она услышала в его голосе нотки лицемерия – этакий начинающий ханжа. – Наверное, я решил, что это про тебя.

– И почему же ты так решил?

– Трудно сказать, – ответил он. – Наверно, ты ничем не напоминала замужнюю тетку, которая парится оттого, что прыгнула в чужую постель.

Она невольно отпрянула.

– Ты злишься: по-моему, это несправедливо, – сказал он.

Господи, изнеженный младший ребенок; ей было недосуг копаться в чувствах Натаниэля, двадцатидевятилетнего мальчика, которому мамаша до сих пор стирает белье и наверняка покупает дорогие – вот хотя бы как эта куртка – вещи; любимчика из любимчиков, который ни в чем не знает отказа.

– Это не злость. Ты еще не знаешь, что такое злость. – Она вдруг превратилась в собственную мать; это был редчайший случай, но из ее уст вырывался голос Аниты. – Черт бы тебя побрал.

– Успокойся, – сказал Натаниэль. – Я ухожу.

– Вот спасибо, – бросила она. – Отлично, замечательно, спасибо.

– Я только не понял… Такой холодный, мягко говоря, прием… ты, типа, перекантовалась до приезда моих родителей, чтобы потом уже тусоваться с ними, так?

– Еще не хватало, – солгала она потому, что так оно и было, а еще потому, что холод и впрямь пронизывал до костей; она сделала шаг в сторону крыльца. – Просто я… Извини, Натаниэль; очевидно, моя жизнь сложнее, чем видится со стороны.

В свойственной ему манере он с минуту сверлил ее взглядом, а затем кивнул.

– О’кей, – сказал он, как будто на переговорах. – Принято.

В воздухе висела пульсирующая близость Франсин Граймс.

– У меня гости, – призналась Джулия.

– Вот и славно, – сказал Натаниэль и выдержал долгую паузу. – Хорошо.

– Спасибо, – сказала она.

– Мне с тобой было в кайф, Джулия, – сказал он и неловко нагнулся, чтобы поцеловать ее в губы; а для нее потом этот влажный запах ранней весны долгие годы ассоциировался с той секундой, когда она отстранилась от Натаниэля и увидела, что с порога за ней наблюдает Бен, ее маленький сын, а у него за спиной стоит Франсин Граймс.

– Это твой ребенок? – спросил Натаниэль.

– Да, – сказала она, инстинктивно вскинув руку, чтобы помахать, и улыбаясь до боли в щеках безумной, отчаянной улыбкой изменницы.

Она поспешила к сыну, молясь, чтобы Натаниэль не бросился за ней, а сообразил поскорее унести ноги, – похоже, у него имелся опыт выпрыгивать из окна девичьей спальни.

– Все в порядке, Огуречик?

Сын смотрел на нее с абсолютным спокойствием. Умственно развитый не по годам, в эмоциональном плане он всегда был податлив, как сахарная вата, безраздельно доверчив.

– Мама, это кто?

С невозмутимым видом он изучал Натаниэля, стоявшего позади нее, Натаниэля, который буквально прирос к месту.

В голове у нее пронеслось: не так ли будет выглядеть тот миг, когда она все испоганит, разрушит свою жизнь, уничтожит супружество – те же мертвые листья, тающий снег, беличий писк где-то рядом и крошка-сын, придавленный ее беспечностью. А вслед за тем: не всплывет ли это воспоминание много лет спустя в памяти Бена, когда от влажного запаха весны ее сын перенесется сюда, в этот кошмарный день своего четырехлетнего детства.

– Это Натаниэль, – ответила она, присев рядом с ним на корточки. – Он сын Хелен, солнышко. Пришел вернуть мне вещицу, которую я забыла у них дома. – А потом, переведя взгляд на Франсин, чье лицо всевидящей луной нависало сверху, добавила, будто по обязанности: – Хелен – моя подруга.

– Понятно, – сказал ей Бен, а Натаниэлю: – Здравствуйте, – и вновь обратился к Джулии: – Мама, ты придешь посмотреть моих собачек?

Ее тайна больше не принадлежала ей одной, ее падение было впитано и тут же отринуто. Малая толика доброты, намеренная или бессознательная, от этого маленького человека; позже, укладывая его спать, она