Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Придержав дверь, она тоже вышла за во двор, следуя по пятам за Хелен, как щенок.

– Ты Мелинде звонила? – осведомилась Хелен.

– Кому?

– Моей подруге-библиотекарше, – с улыбкой повернулась Хелен.

– А-а-а. Я совсем… Нет, еще не звонила… Замоталась, наверно.

– Неужели? И чем же ты так занята?

В этом заключалась одна из сложностей сближения с людьми: лгать становилось все труднее.

– Я… да так… семейными делами.

В разговоре с Хелен она никогда еще не прикрывалась Марком и Беном.

– Мм, – только и произнесла Хелен, и Джулия услышала в ее голосе что-то незнакомое, но, когда она оглянулась, Хелен по-прежнему улыбалась, а в глазах у нее читалась осведомленность, которая в следующий миг исчезла. – Ты видела: под кленом пробиваются крокусы?

– Нет, не заметила, – сказала она, а потом, когда Хелен указала на них пальцем. – Ого.

– Наверняка срок их недолог, – сказала Хелен. – Скоро выпадет еще больше снега. Но ведь приятно и потрудиться немного, теша себя иллюзией грядущего наслаждения, как ты считаешь?

Она затылком почувствовала еще один укол.

– У тебя все в порядке, Джулия? – спросила Хелен. – Сдается мне, что-то пошло не так.

К тому же стало гораздо труднее лгать, когда ты, найдя себе подругу, завела роман с ее удачно подвернувшимся сыном. Она порывалась рассказать Хелен про тот случай на детском празднике, про то, как в дверном проеме возникли Бен и Франсин, да только язык не поворачивался; этого бы не произошло, не пусти она все под откос ради нескольких эпизодов беспамятного удовольствия. На мгновение она поняла, почему ее мать так злоупотребляла алкоголем, и, наблюдая за Хелен, которая способна смаковать полуденный бокал вина, не сворачивая в сторону (да, способна, поскольку имеет и финансовые, и интеллектуальные возможности, чтобы скрывать такое наслаждение под видом простой привычки), она почувствовала под кожей сильный ток гнева, который почти мгновенно сменился печалью. Ведь Хелен не сделала ничего плохого; вернее, Хелен не сделала ничего такого, чего не делала за все время их знакомства; Хелен просто была в своем репертуаре. И Джулия, видимо, тоже: она брела по жизни, нанося невольные обиды тем, кому небезразлична.

– Дорогуша? – Хелен, похоже, забеспокоилась, и Джулии вновь захотелось ей открыться, как в день их знакомства: я – как ребенок, я влипла, мне нужна твоя помощь. Но похоже, момент был упущен.

– Все в порядке, – подтвердила она и улыбнулась.

Ей и прежде доводилось слышать (точнее, ощущать, как ощущается в воздухе приближение бури), что дружеские отношения со временем умирают, и, по ее опыту, все начиналось именно так: с небольшой лжи для приличия, из которой вырастают целые башенки, из мимолетной паузы в разговоре, из непонятного кратчайшего зрительного контакта или пары фраз собеседника, которые наводят тебя на мысль: «Ну-ну, а я ожидала совсем другого». Конечно, она всегда надеялась, что ее привязанности, единожды зародившись, не оборвутся, но дело в том, что она загодя этого ожидала. А вот с Хелен вышло иначе: она этого не ожидала вплоть до настоящего момента.

Джулия потягивала вино. К этому времени она почти совсем забыла о своем собственном подношении, которое томилось в одиночестве на кухне Руссо; мюскаде Хелен, как и следовало ожидать с самого начала, оказалось изысканным.

16

Альма сопротивляется, когда ее будят, но при этом хронически глуха к истошному сигналу будильника – закольцованному фрагменту «Blitzkrieg Bop», который вопит, до смерти пугая Марка и Джулию, даже если те находятся далеко от комнаты дочери, но при этом не способен разбудить Альму, поэтому она в любой день рискует припоздниться, а значит, Джулия, которая в таких случаях подбрасывает дочку в школу, сама тоже опаздывает почти ежедневно.

– Алли, пора! – кричит она, запрокинув голову и неосознанно звеня ключами – так она иногда подзывает собаку; Сюзанна тут же появляется в дверях и выжидательно смотрит на хозяйку.

Со второго этажа доносится топот, сменяемый тишиной.

– Прости, – обращается она к Сюзанне. – Ввела тебя в заблуждение.

Джулия предпочитает добираться до работы поездом; сейчас уже благополучно была бы на полпути к центру города и разгадывала кроссворд, а транспортным средством управлял бы специально обученный человек, но все упирается в ее дочь, или, точнее, в ее собственную слабость, неспособность воспитать покладистого, пунктуального ребенка, который ежедневно успевает на первый урок без родительского понукания и сопровождения.

На десять у нее назначена встреча; по закону подлости она застрянет в пробке и уже открывает рот, чтобы поторопить дочку еще раз, когда, оставляя за собой шлейф ветра, мимо нее проносится Альма в одном из своих немыслимых нарядов: обрезанные джинсы, черные колготки, неописуемая расстегнутая цветочная блуза поверх знакомой бирюзовой футболки, а на плече – старая холщовая сумка с логотипом «Все на борт». Дочь описывает петлю вдоль кухонного острова, хватает банан, батончик «Клиф» и смиренно ожидающую на сушилке алюминиевую бутылку для воды, вручную отдраенную с вечера заложницей-матерью, не удостоенной сейчас даже взгляда, и выскальзывает за боковую дверь.

Джулия на минуту замирает с таким чувством (это бывает после столкновений – даже молчаливых – с Альмой), будто ее только что ударило взрывной волной. Она слышит, как хлопает дверца машины, и мысленно считает до шести, прежде чем распрощаться с Сюзанной, а потом выходит следом за дочерью и с агрессивной веселостью бросает «Доброе утро», садясь за руль.

Альма прислонилась головой к окну и с тоской вперилась в лобовое стекло, будто провожая уходящего возлюбленного.

– Привет.

Дочь не всегда дерзит, и в такие минуты, как сейчас, когда она выглядит не воинственной, а поверженной, Джулия с наибольшей готовностью извлекает на свет материнскую любовь; именно в такие моменты возобновляется их проблемный цикл нежности и ободрения; Джулия готова опаздывать на работу всю оставшуюся жизнь ради недолгого спокойствия в машине с дочерью, которая в общем и целом, на глубинном уровне, не какая-нибудь паразитка, а просто – с этими обгрызенными ногтями, в нелепых шортах – семнадцатилетняя.

Машина задним ходом отъезжает.

– Что-нибудь примечательное сегодня ожидается?

– Нет, – отвечает Альма и добавляет: – По матану контроша.

Джулия хватается за эту чуть теплую фразу, которая всяко лучше и тлеющего молчания, и презрительного словесного оскорбления.

– О? Ясно. Мандраж?

Она ловит себя на том, что в присутствии Альмы безотчетно урезает количество слогов, чтобы ненароком не задеть тонкую душевную организацию дочери. О чем бы еще спросить, Джулия не придумала; естественно, сама она никогда не изучала «матан», не испытывала ничего, кроме тошноты, в преддверии контрольных по математике и полагалась лишь на формулы, бисерным почерком выведенные на ладони.

– Нет, – говорит Альма.