Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Зеленый, – подсказывает Альма.

Отпустив тормоз, она выезжает на перекресток.

– Ты получила мейл от Санни?

Джулия бросает на нее короткий взгляд.

– Какой мейл?

– Разве он до тебя не дошел, – спрашивает Альма, – еще в 1702 году?

Альму почему-то бесконечно веселит, что адрес электронной почты Джулии заканчивается на SBCGlobal.net.

– Я не проверяла. И что там?

Альма пожимает плечами:

– Много всего. Я по диагонали проскроллила. Насчет свадьбы. – Она по-прежнему смотрит вперед, подтянув коленки к груди и упираясь ногами в приборную панель; Джулия замечает у нее припухлость вокруг глаз.

– Ты плохо спала, дорогая?

– Нет.

– Тогда почему…

– Не знаю, мам. Давай я куплю идиотские часы, типа папиных, чтобы анализировать каждую секунду своей жизни.

– Вообще-то, – говорит Джулия, – я не заслужила такого обращения, правда? Я всего лишь задала вопрос

– И я тебе ответила. – Альма, не откидывая упавшие на лицо волосы, обхватывает колени, и Джулии снова бросается в глаза знакомая полоска бирюзы: вот она где, ее футболка The Jesus and Mary Chain с концерта в «Арагоне» – одно из первых свиданий с Марком, один из ее любимейших предметов одежды всех времен (если бы у нее, как у Марка, было достаточно времени и сил, чтобы ранжировать свои материальные ценности) и незаменимая вещь в постели, застиранная до идеальной степени износа, секретный символ их жизни в процессе ее цементирования, еще до всего этого – до «субару», до этой угрюмой семнадцатилетки и несуществующих утренних остатков секса в супружестве, которому не один десяток лет. Составляющие жизни, которые Джулия раньше считала крутыми, – концерты Бека и ботинки-броги, легкая спонтанность ее начинаний – на поверку оказались вовсе не крутыми, особенно для ее детей, но теперь ей больше ничего не принадлежит, поскольку дочь до сих пор ворует ее любимые футболки и демонстративно надевает их под аляповатые размахайки бренда «Лилли Пулицер» – просто потому, что имеет такую возможность.

Она хотела бы заострить на этом внимание, хотела бы указать, что отдала дочери буквально все в своей жизни и охотно дала бы поносить эту футболку, если бы только Альма попросила; что когда-нибудь Альма тоже будет цепляться за такие идиотские вещи, как футболки, чтобы вспомнить более ранние, более непринужденные итерации самой себя.

– Дорогая, – начинает она, – не моя ли это…

– Что тут твое? – огрызается Альма.

Джулия дышит сквозь стиснутые зубы.

– Ничего, – отвечает она. – Не важно. Марго зайдет после уроков?

Ответа нет; Джулия косится в ее сторону, чтобы понять, долго ли еще ей сносить дочерние кары, и с удивлением видит, как омрачилось лицо Альмы.

– Дорогая?

– Нет, – отрезает Альма. – Не зайдет.

И открывает дверцу, не дожидаясь полной остановки автомобиля перед школой.

– Счастливо, Алли, – говорит Джулия и не решается пожелать дочери хорошего дня, опасаясь, что дело может закончиться смертоубийством.

Когда Альма нехотя помахивает ей рукой, она замечает острые дочкины плечи и рыжие кончики волос, полинявшие до цвета кровоподтека.

– Я тебя люблю, – говорит она просто потому, что иначе не может, но Альма уже скрылась в здании.

* * *

«Осталось 47 дней!!!» – гласит тема тревожного предсвадебного послания Санни; Джулия щелкает по письму с некоторым недоверием, как будто опасается вируса. Сегодня у нее вторая половина дня в спецколлекции спокойных дней, ее любимых, а потому есть время для внимательного изучения текста.

В письме, по ее подсчетам, фигурируют семнадцать человек, включая Марка, Бена и Альму. Один вид этого послания ошеломляет: оно пестрит выделениями цветом и кажется бесконечным: «Огромное спасибо за причастность к нашему особенному дню!! Для нас так волнительно праздновать вместе с вами!!!» И маркированный буллетами список с выделенными полужирным шрифтом декларативными заявлениями: «ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА КЕКСИКИ – ДЖОРДАН, а для наглядности – эмодзи: ломтик торта, миниатюрный розовый букетик, иголка с ниткой, причем такие мелкие, что без лупы не разглядеть. «САЛАТ ЛАТУК, УМОЛЯЮ: МАРК» – гласит одна строка, выделенная темно-зеленым, а дальше, с тревогой: «ДЖУЛИЯ: ПИОНЫ!» Это похоже на записку с требованием выкупа, нечто, традиционно отмечаемое антивирусом как вредоносное. Еще не осознав, что делает, она идет в угол подвала, где сотовая связь более надежна, и находит имя Бена.

– Привет, милый, – говорит она, когда он берет трубку.

Голос у нее заискивающий, слащавый.

– В чем дело, мама?

А у него голос не то чтобы совсем уж недружелюбный, но с незнакомым холодком.

– Я только что получила сообщение от Санни, – говорит она.

– Которое?

– Их было… несколько?

– Я не понимаю, о каком сообщении ты говоришь, – упрямо, с расстановкой произносит он.

– Насчет свадьбы, – уточняет она, а потом: – Ты поставлен в копию.

– Я на работе, – говорит он.

– Ну что ж, – говорит она и чувствует себя дурой: мешает ему работать, а проблема высосана из пальца; прямо скучающий ребенок, который звонит сообщить мамочке, что солнце вышло из-за туч. – Там все очень… подробно. Я просто хотела уточнить некоторые моменты.

И через пару секунд:

– Сообщение пришло от Санни, мама. Все вопросы – к ней.

– Я… Конечно, спрошу у нее, но просто решила сперва позвонить тебе, потому что…

Почему? Потому что ты мой сын?

– У меня нет ее номера, – неубедительно заканчивает она.

– Я тебе скину.

– Спасибо, – говорит она. – Это было бы… полезно.

Тут повисает пауза, нехарактерная для их общения.

– Что-то еще? – спрашивает Бен, а она в унисон:

– Как твои дела?

– Хорошо, – отвечает он. – Лучше не бывает.

– А у Санни?

– Тоже хорошо.

– Ну и хорошо, – говорит она.

У нее не идет из головы их последний разговор – небывалый сыновний гнев, вспыхнувший на ровном месте. «Эмоциональное манипулирование» отдает шумливыми книжицами по самопомощи и/или принудительным психотерапевтическим лечением; теперь у нее сложился целый сценарий: Бен и Санни бок о бок в шезлонге, он рассказывает о своей нерадивой матери, она – о своих родителях-нарциссистах, и оба клянутся, что не пойдут по их стопам. Именно такой курс она некогда избрала для себя – что угодно, только не как Анита – в плане материнства, но, естественно, добилась большего; естественно, она не может служить образцом для подражания, учитывая, чего ей стоит воспитывать детей, исповедующих принцип «Что угодно, только не как Джулия».

– Готовлюсь к выходным, – сообщает Бен.

– А что будет на выходных?

Краткая пауза, потом испытующе:

– Мы как бы переезжаем?

– Господи, точно. Прости. Ну конечно. От нас с папой требуется какая-нибудь помощь?

– Нет, спасибо, у нас все готово.

– Ну и хорошо, – говорит она. – Отлично.

– Что-то еще, мам? Ко мне через минуту студент придет.

– Нет-нет, – отвечает она. – Извини, это все, прости, что беспокою, дорогой мой.

Когда она возвращается, у ее стола топчется сварливого