Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Конечно, – выдохнула она. – Да, милый, одну минутку.

– Я могу… я за ним присмотрю, – пробормотала Франсин, отводя глаза.

– Прошу прощения, – сказала она в воздух, не обращаясь ни к кому в отдельности, и осталась на крыльце наедине с Натаниэлем.

– Ладно, – сказал он. – Возвращайся к трудам праведным. Удачи во всем.

– И тебе того же.

Пока он шел через лужайку, Джулия провожала его взглядом.

Талая вода из желобов змеилась вдоль подъездной дорожки на улицу, превращаясь в крошечную речку, через которую машинально переступил Натаниэль и как ни в чем не бывало, словно герой-одиночка, продолжил свой путь по самой середине Супериор-стрит.

Сделав три глубоких вдоха, Джулия вернулась в дом; Франсин по-прежнему стояла в прихожей.

– Все нормально? – глухо спросила она.

Моника по-прежнему была на кухне, где сурово навязывала грудь второму отпрыску, поучительно твердя, как важно доводить начатое дело до конца.

Джулия почувствовала, как ее пробирает озноб.

– Все хорошо, – сказала она. – У меня все… хорошо. Это было не… Франсин, это на самом деле совсем не то, что можно подумать, уж не знаю, что тут могло померещиться; это было… Даже не представляю, что его сюда привело.

Почувствовала она и другое: по гортани поднимался отчаянный плач и рвался наружу короткими, резкими всхлипами.

– Боже правый, – выдавила она и зарылась лицом в ладони. – Понятно, что мы с тобой не близкие подруги, но вынуждена попросить: если можно, ты уж, пожалуйста…

– Джулия. – Франсин положила руку ей на плечо и несколько раз погладила; жест получился неумелым, но без тени недоброжелательства. – Это останется между нами, договорились?

Открыв лицо, она заглянула в круглые голубые глаза Франсин, идеально оттененные коричневой тушью.

– Спасибо, – выговорила Джулия, едва не пошатнувшись от облегчения.

Облегчение было столь велико, что в тот миг не вызвало у нее никаких сомнений; усомнилась она позже, когда осталась наедине со своими мыслями, снова и снова прокручивая в голове тот эпизод и не доверяя ему ни на миг.

15

Она затруднялась сказать, не разыгралось ли у нее воображение, но, когда ее в следующий раз занесло к Хелен, в воздухе чудилась какая-то перемена. И все равно у нее теплилась надежда, что Вселенная даст ей защиту, оставит в неприкосновенности единственную милую сердцу часть ее жизни, хотя сама она проявила вопиющую беспечность, пойдя на такой серьезный риск.

Она поднялась по знакомым ступеням к боковой двери и, высмотрев Хелен через кухонное окно, трижды быстро постучала по стеклу. С опозданием на какую-то долю секунды она заметила, что у той между ухом и плечом зажата телефонная трубка; сейчас Хелен подняла взгляд, указала на трубку пальцем, гримасой дала понять, что тяготится этим разговором, а после жестом пригласила Джулию в дом.

– Ну, нет, роднулик, вряд ли они способны оценить, как много ты… Но послушай, Фрэнки: я все же считаю, что разумнее было бы…

Она прервалась, выдержала паузу и закатила глаза, изображая одной рукой – дескать, мы с тобой заодно! – разевающую рот куклу-марионетку; еще пару месяцев назад этот заговорщический жест привел бы Джулию в восторг. Но нынче он, казалось, только усугубил подступление дурноты; в кухне было теплее обычного и пахло вроде как пережженным кофе.

– Роднулик, папа уже подключил… Нет, милый, я это знаю, но есть одно…

Она снова умолкла, чтобы дать собеседнику выговориться, и, прикрыв трубку ладонью, прошептала:

– Располагайся. Боюсь, это надолго.

Джулия заняла тот же табурет у кухонного острова, где ее впервые поцеловал Натаниэль, и старалась не слушать, как Хелен увещевает одного из сыновей, у которого, судя по всему, возникли рабочие проблемы, какие редко побуждают взрослого мужчину звонить матери. Она невольно задалась вопросом: все ли сынки Руссо настолько беспомощны и разработан ли у Пита и Хелен прейскурант на оказание разнообразных видов помощи взрослым детям.

И сама удивилась, что ей пришла в голову столь язвительная мысль.

– Боже милостивый, – еще через несколько минут взорвалась Хелен, бросив трубку. – Наливай. Мне – сразу десять бокалов.

Вино Джулия принесла с собой. Хелен оживленно потянулась за бутылкой, но, изучив этикетку, сказала только «хм». Под нервическим взглядом Джулии она, как всегда, повозилась с пробкой, плеснула немного в бокал, пригубила и слегка поморщилась. Джулия окаменела. Это вино было куплено одновременно со злополучным «сансером».

– Итальянское, – выдавила она, и Хелен, кивнув, сделала глоток.

– На мой вкус, чуть сладковато. Давай откупорим мюскаде, а это Питу оставим.

Она произнесла это так жизнерадостно, что Джулия даже перестала стесняться, не сразу распознав оскорбление. И только через пару мгновений она почувствовала, как щеки жжет какой-то болезненный румянец. Покупка обошлась ей в сорок семь долларов. Если бы ей самой кто-нибудь принес бутылку вина за сорок семь долларов – да хоть за семь долларов, – она бы выпила просто из вежливости, без лишних разговоров. Но у семейства Руссо было много незыблемых принципов – таких, которыми они не поступались; Хелен терпеть не могла, когда ей причиняли неудобства, и не любила мириться с каким бы то ни было дискомфортом в угоду посторонним. И Джулия понимала такую логику: зачем пить то, что не нравится, особенно потратив более шестидесяти лет на устройство своей жизни именно по своему вкусу… но где-то в глубине души не могла отрешиться от той фамильярности, даже грубости, с какой Хелен отказалась от вина и как при этом выставила ее инфантильной дурочкой; будь Джулия фигурой более весомой, более уважаемой, Хелен, бесспорно, проглотила бы – в буквальном смысле слова – это вино, однако Джулия всегда, с первого дня знакомства, самоутверждалась как-то по-детски – слезами, футболкой с логотипом рок-группы, врожденной растерянностью, и Хелен относилась к ней соответственно, потому что Хелен, ко всему прочему, для своего удобства навешивала на людей ярлыки, а потом хранила всех в соответствующих ячейках, и не важно, кто оказался в правильной ячейке, а кто нет. Ее невестка в возрасте двадцати двух лет – с тех пор минуло несколько избирательных циклов – получила ярлык «либертарианка», поскольку однажды за рождественским ужином призналась, что не считает Гарри Брауна таким уж негодяем; Натаниэль значился «писателем», хотя в настоящее время работал каких-то десять часов в неделю, продавая залежалые экземпляры «Старого брехуна». Джулия вдруг разнервничалась, воображая, как трактует ее Хелен: как вечную неудачницу, как безнадежный клинический случай или как поставщицу сладковатого итальянского вина.

Она застеснялась, что слишком долго молчит, но Хелен даже бровью не вела и беспечно откупоривала свое мюскаде.

– Будь