Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

– Аромат здесь не очень-то приятный, Мартин, – проговорил он, – и это если учесть, что здесь пока еще нет трюмной воды. Ну ничего, приятель, со временем привыкнешь, если, конечно, не поймешь, что, чем глотать эту нестерпимую вонь, лучше уж проглотить свою собственную гордость и стать помощником капитана.

– Я не разбираюсь в мореходстве, – сказал я.

– Зато я разбираюсь за двоих, Мартин. Просто мне нужен друг, который прикрывал бы мне спину. Ну, что скажешь?

– Нет! – решительно ответил я.

– Как знаешь, приятель, – вздохнул он, – как знаешь. Гордость и трюмная вода подходят друг другу!

И с этими словами он отвел меня в какую-то противную темную дыру за бизань-мачтой.

– Здесь не очень-то чисто, Мартин, – сказал он, освещая фонарем грязное пространство вокруг, – но здесь ты сможешь укрыться, а Годби принесет тебе чего-нибудь подстелить и что там еще нужно. Так что, хотя здесь чертовская темень и зловоние, да к тому же полно крыс, ты будешь хорошо спрятан, как раз насколько позволяет твоя гордость. Что же касается меня, приятель, то я вряд ли сомкну глаза, пока мы не выйдем в открытое море, так что следующие два дня я буду сама осторожность… Э-эх! Ну, Мартин, доброй ночи. Я пришлю сюда Годби, чтобы он принес тебе все необходимое.

С этими словами Пенфезер повернулся и, нащупывая себе в темноте путь, оставил меня, а я сидел и хмуро смотрел на тускло мерцающий свет фонаря.

Глава 15

В которой рассказывается о неизвестном черном корабле

И вот в своем мрачном убежище, слабо освещенном мерцающим светом фонаря, провел я много томительных часов, в то время как все вокруг находилось в бесконечном движении и суматохе: непрекращающийся топот ног, хриплые голоса, звучащие то слабо и отдаленно, то вдруг становившиеся четкими и громкими, пиликанье скрипки и обрывки грубой песни, непрерывающийся звон и удары молотков – все эти звуки сливались в один общий гул, свидетельствовавший о том, что там, наверху, кипит жизнь, и делавший мое пребывание в этой мрачной темнице еще более невыносимым. Тут я не могу не описать, хотя бы в нескольких словах, то место, где я находился. Это была самая настоящая конура прямо под нижней палубой, около десяти футов в длину и приблизительно столько же в ширину, ограниченная переборками, довольно прочными и крепкими, но с шаткой дверью, которая так слабо болталась, что между нею и полом оставалось пространство шириною в добрых три дюйма. Насколько я понял, когда-то это была кладовая, и, судя по отвратительному зловонию, которое перебивало даже запах гнилой воды, раньше здесь хранили какой-то протухший жир. Находилась каморка прямо позади бизань-мачты, где-то рядом с рулевым колесом, так что я даже мог слышать его скрип. Возле одной из переборок из бочонков и досок я соорудил себе подобие грубой койки и, постелив сверху матрас, счел ее довольно сносной.

Прямо напротив моей постели, так близко, что можно было без труда дотянуться рукой, в стене было отверстие от сучка, которое по форме сильно напоминало огромный открытый глаз, так что (не имея более подходящего для себя занятия) я принялся с помощью ножа совершенствовать работу, проделанную природой, оттачивая и увеличивая это отверстие. Так, в промежутках между сном и едой (а надо сказать, Адам и Годби прекрасно снабжали меня всем необходимым), я снова и снова принимался обстругивать и обтачивать этот глаз и даже нацарапал под ним свои инициалы; и, хотя дурацкое это занятие было совершенно пустым и бессмысленным, оно в немалой степени ослабило снедавшее меня нетерпение и отчаянную тоску.

Однако на третий день, когда положение мое сделалось невыносимым, я выбрался из своей конуры и, нащупывая путь среди бочонков, закрепленных прочными клиньями на случай качки, взобрался по лестнице на нижнюю палубу. Тут я вынужден был остановиться, ибо хотя освещение там было тусклое, но свет из открытого люка почти ослепил меня. Немного времени спустя глаза мои привыкли, и я поднялся на верхнюю палубу, где мне тоже пришлось остановиться, чтобы защитить глаза от ослепительного света, который лился из свободного отверстия для орудийного дула. Оглядевшись вокруг через некоторое время, я не увидел ни души и очень удивился, так как это была верхняя пушечная палуба. Десять штук орудий насчитал я с одного борта, хотя отверстий в борту было гораздо больше и они пустовали. Я все еще продолжал удивляться тому безлюдью, что царило здесь, и вдруг услышал, как на палубе у меня над головой поднялся страшный шум, крики, вопли, стремительный топот множества ног и над всем этим – неистовый голос Пенфезера.

Я подошел к свободному отверстию и, высунувшись, увидел, что наступил вечер и по воде стелется густой туман, а в тумане вырисовываются очертания огромного черного корабля, неуклюже двигающегося на нас. Все громче и неистовее становились крики наверху, а с огромного черного судна, что покачивалось впереди нас, тоже доносился шум.

И тут я заметил в тумане осторожно скользящую по воде небольшую шлюпку с каким-то бесформенным тюком на корме; в ней сидел всего лишь один гребец и, без труда налегая на весла, пристально поглядывал то на наш борт с надписью «Верный друг», то на огромный черный корабль, словно ожидая их неизбежного столкновения. Вдруг я услышал оглушительный выстрел одного из пистолетов Пенфезера, которые он всегда держал наготове, потом голос его самого, яростно выкрикивающий крепкие морские ругательства, и, увидев, что неизвестный корабль подошел к нам почти вплотную, стал ждать столкновения. Раздался удар, задрожали и заскрипели шпангоуты, канаты натянулись, и неизвестный корабль, потерявший управление, под оглушительный треск весел и яростный хор изрыгаемых богохульств начало относить в сторону. Теперь, когда его побитая корма почти уже скрылась в тумане, я вспомнил о шлюпке и, оглядевшись по сторонам, увидел нечто такое, что меня крайне удивило: человек в шлюпке усердно налегал на весла и был так близко, что я мог бросить в него сухарем; более того, огромный бесформенный тюк, что лежал у него на корме, теперь исчез, и это-то поразило меня больше всего. Прошло довольно много времени, прежде чем шлюпка скрылась в тумане, а я сидел, погруженный в раздумья, пока вдруг не почувствовал, что кто-то дружески похлопывает меня по плечу, и, обернувшись, увидел Годби с огромными золотыми кольцами в ушах, и весь вид у него был как у настоящего, заправского моряка, начиная от сапог