Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

– Так у нас на борту четверо джентльменов, Адам?

– Да-а, напыщенные, расфуфыренные петухи, только тем и заняты, что увиваются за леди да состязаются друг с другом в обходительности! И знаешь, Мартин, мало того, что чертов корабль идет за нами по пятам, так в довершение ко всему в команде начинается ропот и недовольство, какое-то шушуканье по углам, которого я не люблю и которое может распространиться дальше, если вовремя не принять меры. Вот сегодня утром я и приказал задать одному рыжему шельмецу пятьдесят плетей по лафету. Но боцман успел всыпать всего-то с десяток, как тот принялся истошно вопить, тут на твиндеке появилась леди, вся взволнованная, и, увидев на спине мерзавца немного крови, тут же приказала его освободить, а потом принялась угощать его лакомствами со своего стола. Бог ты мой! Что может понаделать женщина на корабле!

И тут Адам мрачно вздохнул.

– Да-а, – сказал я, – тут, похоже, найдется работа для меня.

– Как это, Мартин?

– Предоставь это мне. Я все-таки чуть-чуть лучше этих разбойников и знаю, как с ними справиться!

– Ты хочешь сказать, что будешь шпионить за ними?

– Да. Буду лгать и морочить им голову и, если понадобится, даже сделаюсь их приятелем. И если здесь и впрямь что-то затевается, я обязательно докопаюсь тем или иным способом.

– Отчаянное это дело, Мартин, ведь у них может возникнуть подозрение…

– Знаешь, Адам, жизнь моя не сахар, и я не так уж ценю ее. Кроме того, у меня есть чувство, что я не умру, пока… Во всяком случае, если и умру, то не сейчас.

– Подожди, – произнес он, когда я поднялся. – Подожди немного, Мартин!

И, отперев ящичек, что был у него под койкой, он вынул оттуда кольчугу прекрасной работы, точно такую же, какая была на нем самом. Покачав головою, я хотел было отказаться, но он крепко схватил меня за руку и настоятельно потряс ее.

– Возьми ее, Мартин, возьми ее, друг. Она легкая и приятная на теле, все равно что перчатка, и к тому же надежно защитит от любого острия или лезвия, а ведь ты отправляешься туда, где нож разит внезапно! Возьми ее, сделай это ради меня, потому что у меня не так много настоящих друзей, которым можно доверять и которых не так-то просто приобрести.

Так что в конце концов я надел ее под камзол и нашел, что она нисколько мне не мешает.

– Ну а теперь что? – спросил он, когда я открыл дверь.

– Теперь – спать, – ответил я, зевая.

– Вон там есть койка, – сказал он и посмотрел на меня прищурившись.

– Нет, Адам. Я пойду в свою конуру.

– Мне кажется, ты спишь вволю, и притом крепко, несмотря на зловоние и полчища крыс, а, приятель?

– Я уже привык к ним, – проговорил я, зевая, – последнее время я только и делаю, что сплю… то ли из-за темноты, то ли из-за дурного воздуха, то ли от бездвижности.

Поднявшись, чтобы выйти, я вдруг почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног и все в каюте пошло кругом, так что мне пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть, и, словно сквозь туманную пелену, я увидел, как Адам удивленно смотрит на меня.

– Что с тобой? Тебе нехорошо, Мартин? – спросил он.

– Да ничего. У меня просто голова закружилась, – пробормотал я. – Пойду на воздух!

Немного погодя головокружение прошло, я выбрался на палубу и, повернувшись навстречу порывам освежающего ветра, почувствовал, что мне стало легче. А Адам поддерживал меня под локоть.

– Все в порядке. Можешь отпустить! – сказал я, стряхнув его руку. – Ничего страшного. Пойду еще посплю.

И, не медля ни минуты, я направился к кормовой лестнице, но тут же снова почувствовал головокружение и еще большую тошноту, и, подойдя к фальшборту, я свесился через него, и тут меня вырвало. Когда рвота прошла, я стал спускаться вниз, пока не достиг нижней палубы, но, снова почувствовав приступ тошноты, я забрался в темный угол и улегся там. И вот, лежа в своем углу, я мало-помалу вдруг начал осознавать, что где-то здесь, совсем близко, кто-то плачет. Это были горестные, безутешные рыдания, которые было невыносимо слышать. Я встал и, несмотря на слабость, направился туда, откуда раздавались всхлипывания, и обнаружил там маленькую съежившуюся фигурку и, наклонившись, увидел, что это был мальчик. При моем приближении он вскочил на колени и поднял руки, загородив голову, словно ожидая удара.

– Почему ты плачешь, мальчик? – спросил я. – Что у тебя случилось?

– Ничего! – ответил он и еще больше съежился от страха.

Я взял его за худенькие плечики и, приподняв к тусклому свету качающегося фонаря, заглянул в его бледное личико, раздутое и распухшее от ссадин и ушибов, нанесенных чьей-то жестокой рукой.

– Кто это сделал? – решительно спросил я.

– Никто! – ответил он, глотая слезы и всхлипывая.

– Кто ты?

– Юнга.

– Сколько тебе лет, дитя?

Тут он уставился на меня своими распухшими глазами и, закрыв лицо рваным рукавом, вдруг разразился судорожными, неудержимыми рыданиями.

– Ну а сейчас-то что, а? – спрсил я, поставив его перед собой.

– Она всегда меня так называла… моя мать…

И тут его горе обрушилось на него с новой силой. И, глядя на это маленькое, беззащитное существо, я забыл о своей слабости, и внезапный яростный порыв гнева овладел мною.

– Мальчик, кто избил тебя? Говори!

– Рыжий Энди, – с трудом проговорил он. – Он… он вс-всегда бьет меня… он хочет, чтобы я умер… к-как моя мать!

– Джим! Э-эй, Джимми! – проревел где-то в темноте голос. – Джим! Где ты, проклятый мальчишка? Ну-ка вылезай, гаденыш!

И не успел я удержать его, как мальчик вскочил и бросился со всех ног, утирая на бегу слезы. Я скинул туфли и насторожился. Вдруг я услышал приглушенный голос, переходящий в причитания и потом окончательно переросший в пронзительный вопль. Вскочив на ноги, я стал осторожно красться вперед. Я пробирался мимо грот-мачты, мимо фок-мачт, мимо темных кладовок и каких-то каморок, пока в глаза мне не ударил сноп света, и, посмотрев туда, откуда он шел, я увидел двух матросов, играющих в кости, а перед ними, привязанный к какой-то скобе, вбитой в деревянную переборку, стоял мальчик, и тельце его корчилось под жестокими ударами плети, что была в руках здоровенного рыжеволосого верзилы.

Прежде, когда мне неоднократно приходилось вступать в отчаянные драки с такими же, как я, невольниками (которых можно было назвать скорее двуногими животными, чем людьми), я усвоил одно: первый удар решает все. Поэтому, отодвинув щеколду, я бесшумно открыл дверь, и не