Голодный прилив - Амитав Гош

даже получила сертификат о принадлежности к Зарегистрированной касте. Но семья воспротивилась перспективе ее отъезда и, чтобы разрушить ее планы, настояла, чтобы Мойна вышла замуж. Человеком, которого выбрали ей в мужья, и был Фокир — по всем отзывам, идеальный молодой парень, вот только он не умел ни читать, ни писать и зарабатывал на жизнь ловлей крабов.

— Но примечательно, что Мойна не отказалась от своей мечты, — продолжала Нилима. — Она решила выучиться на медсестру и заставила Фокира переехать на Лусибари, пока она проходит стажировку.

— А Фокир этому рад?

— Не думаю. Слышала, у них проблемы — может, именно поэтому он периодически исчезает. Подробностей я не знаю; девочки мне не все рассказывают. Но точно знаю, что у Мойны нелегкие времена. Сегодня утром, например, она сама не своя.

— Но ведь она пришла, да?

— Это так. Вообще-то она должна вот-вот появиться. Я отправила ее в больницу за кое-какими лекарствами.

— А Фокир еще не вернулся?

— Нет. И Мойна извелась от тревоги. Я попросила ее показать больницу, потому что надеялась, что это отвлечет ее хоть немного.

В дверь постучали, Нилима отозвалась:

— Мойна? Это ты?

— Да, Машима.

— Заходи.

Канаи обернулся и увидел на пороге молодую женщину, голова ее была покрыта сари. Поток света, льющийся в открытую дверь, оставлял ее лицо в тени, так что он мог разглядеть только три сверкающие точки — сережки и пирсинг в носу, на темном овале лица они сияли, как звезды.

— Мойна, это Канаи-бабу, — представила его Нилима. — Он мой племянник.

— Номошкар, — произнесла молодая женщина и вошла.

— Номошкар.

Лицо ее оказалось на свету, и Канаи заметил, что каджал[59] вокруг глаз слегка размазалась. Лицо девушки было смуглым, кожа нежной, а иссиня-черные волосы блестели от масла. Выделялись резко очерченные брови и острый подбородок — с первого взгляда ясно было, что она не из тех, кто стесняется противопоставить миру свою волю. Однако, судя по покрасневшим глазам, она только что плакала.

— Послушай, Канаи, — Машима перешла на английский, чтобы Мойна не поняла, — будь внимателен к девочке, она явно очень расстроена.

— Разумеется, — заверил Канаи.

— Тогда ладно, — сказала Нилима. — Полагаю, вам пора идти.

«Тогда ладно»! Не часто Канаи слышал, как тетушка говорит по-английски, и его поразил своеобразный и неожиданный выбор лексики. Ее бенгальский после многих лет жизни в стране приливов почти слился с местным диалектом, утратив характерные для городского воспитания интонации. Но английский — возможно, потому, что она так редко на нем говорила, — сохранился, как папоротник, застывший в янтаре, не тронутый временем и не испорченный безжалостным регулярным употреблением, идеальный образчик языка, выученного в школах Раджа. Это было словно слушать утраченный язык, диалект исчезнувшего колониального высшего класса, на котором говорили с безупречным произношением, как некогда преподавали на уроках ораторского искусства и в дискуссионных клубах.

Когда они направились по дорожке к больнице, Канаи спросил у Мойны:

— Машима рассказывала вам, что я знал вашу свекровь?

— Нет! — удивленно воскликнула Мойна. — Машима об этом не говорила. Вы правда ее знали?

— Да. Правда. Это, конечно, было очень давно. Ей было тогда лет пятнадцать. А я был еще младше.

— Какая она была?

— Я помню ее теж[60], — сказал Канаи. — Даже в своем юном возрасте она была очень сильной духом.

Мойна кивнула:

— Люди говорили, она была как ураган, джар.

— Точно. Очень верное слово. Вы ее, конечно, никогда лично не знали?

— Нет. Я была совсем ребенком, когда она погибла. Но я слышала много рассказов о ней.

— Ваш муж о ней рассказывает?

Пока Мойна говорила о Кушум, лицо ее просветлело, но сейчас, при упоминании Фокира, вновь погасло.

— Нет, — вздохнула она. — Он никогда о ней не говорит. Думаю, и помнит о ней немногое. В конце концов, он ведь был совсем маленьким, когда она умерла. — Она пожала плечами, умолкнув на полуслове, и Канаи счел за лучшее сменить тему.

Они уже подошли к больнице, и, глядя на здание вблизи, Канаи по-новому оценил масштаб достижений Нилимы. Дело не в том, что здание было чересчур большим или поражало своим дизайном, — высотой всего в два этажа, оно было построено в форме приземистой обувной коробки. Стены выкрашены в серый цвет, а окна и перила длинных террас обведены белым, небольшой сад засажен в основном календулой. И все же, несмотря на свою простоту, здесь, в стране приливов, где ил и плесень покрывали все вокруг, четкие контуры здания и свежая краска придавали ему почти кричащий облик небоскреба. Канаи подумал, что один вид больницы вселяет надежду в сердца людей, которым она служила.

На Мойну здание явно действовало именно таким образом, поскольку настроение ее заметно улучшилось, пока она вела Канаи к их цели. С каждым шагом осанка ее, казалось, становилась прямее, а движения увереннее, словно сама близость здания заставляла бодрого профессионала выбираться из куколки измученной заботами жены и матери. Перешагнув больничный порог, Мойна подвела Канаи к одной из дверей и со сдержанной гордостью объявила:

— А это родильное отделение.

Надо сказать, больницы не особенно интересовали Канаи, но эта была исключением, на него действительно произвело впечатление безупречное состояние палат. Каждый уголок здесь был безукоризненно чист, и хотя коек имелось всего сорок, для своего размера больница была отлично оборудована. Мойна объяснила, что оборудование поступило от благотворителей, индийских и иностранных. Не каждое медицинское учреждение могло похвастаться диагностической лабораторией, рентгеновским кабинетом и даже аппаратом для диализа. На верхнем этаже жили два врача-ординатора, один из которых работал на Лусибари уже десять лет, а другой был новичком, только что закончившим ординатуру в престижном медицинском колледже в Веллуру. Обоих, по словам Мойны, на островах хорошо знали и любили. Каждый пациент, приходивший в больницу, непременно оставлял возле их двери подношение — кокосовый орех, несколько плодов кевра, рыбу, завернутую в листья, а порой и пару живых цыплят.

Больница пользовалась такой репутацией, рассказывала Мойна, что люди приезжали сюда издалека. Многие, кому удобнее было добраться до Каннинга или даже Калькутты, все же предпочитали приехать в Лусибари, так как всем было известно, что тут предоставляют, причем за символическую плату, такое лечение, которого нигде больше не получить даже за непомерные деньги. Этот поток пациентов, в свою очередь, привел к росту небольшой сферы услуг. За годы неподалеку обосновались и теперь процветали многочисленные чайные, гостевые дома и стоянки для велофургонов. Прямо или косвенно больница теперь обеспечивала рабочими местами большинство жителей Лусибари.

На верхнем этаже Мойна продемонстрировала единственный вклад Нирмола в развитие больницы — большую палату, специально оборудованную для защиты от циклонов. Окна были снабжены толстыми деревянными ставнями, а двери укреплены сталью.