Под вересковым небом - Метте Танзен

Клас вскидывает брови, отодвигает меня в сторону, вытаскивает картину из машины и несет в дом.

— Открой дверь, — командует он.

Я быстро закрываю машину и послушно выполняю его просьбу. Я даже не пытаюсь ему помочь, да он и не позволит. Вместо этого я обгоняю Класа, взбегаю по ступенькам, открываю дверь в квартиру и освобождаю дорогу.

— Куда ставить? — спрашивает он, немного запыхавшись.

Я улыбаюсь, увидев его наверху с картиной.

— Не знаю, может быть…

Но картина уже стоит на двух кухонных стульях, Клас осторожно облокачивает ее на обеденный стол. Потом делает шаг назад, складывает руки на груди и смотрит. Смотрит на то, что стоит перед ним.

Затем он переводит взгляд на меня, и в его глазах я читаю слова: «Расскажи мне все. Поделись со мной этой историей. От начала и до конца».

Страшно

Вспышка молнии озаряет комнату. За ней следует оглушительный раскат грома. Гроза прямо над нами, дождь барабанит по стеклам, но я по-прежнему ощущаю кожей обжигающую жару дня. Сегодня было солнечно и душно. После обеда небо начало затягивать тучами, оно стало серым и тяжелым. Словно толстое, удушливое шерстяное одеяло, небо нависло над нами, не давая вздохнуть. И вот наконец — первые порывы ветра. Мы вздохнули полной грудью и зашли в дом. То, что начиналось на улице, должно было разорвать это унылое серое небо. Ветер хотел поиграть с небом, как кошка, которая катает перед собой клубок, подбрасывает его высоко в воздух, ловит и радостно разрывает на части.

Гроза бушует прямо над головой. Буря ревет. Я стою у окна и наблюдаю, как она впивается своими зубами в красноватые буки. Их ветви беспорядочно качаются на ветру. Потом все утопает в темноте, пока новая вспышка молнии не озаряет Лобекхоф.

«Фрауке, — мама открывает дверь, — ты не спишь?»

Я стою неподвижно. Смотрю в окно. Жду.

«Не переживай, — мама подходит сзади и мягко кладет руку мне на плечо, — твой отец не глупый. Он наверняка укрылся в старом сарае и ждет, пока буря утихнет».

«А если он не вернется домой ночью?» — Я со страхом оборачиваюсь.

«Тогда вернется рано утром. — Мама садится на кровать, откидывает край одеяла и похлопывает по постели. — В сарае полным-полно соломы, ты ведь сегодня сама видела. Он сможет там уютно устроиться».

«А если нет? Если он уехал на велосипеде и теперь на пустоши…»

Мои слова развеселили маму. Она смеется.

«Ты правда думаешь, что твой отец просто взял и оставил в сарае картину, мольберт и краски? Забрать их с собой в такой дождь он вряд ли бы смог».

Днем, пока стояла солнечная погода, мы с отцом отправились на Люнебургскую пустошь, нагрузив велосипеды вещами. Я проводила отца до сарая, понаблюдала, как он устанавливает мольберт и холст с незаконченным произведением. Потом папа начал смешивать свои драгоценные краски, а я поехала обратно одна. До фермы было недалеко, а отцу нужен был покой, чтобы погрузиться в работу.

Я наконец отхожу от окна. Мама права: папа бы никогда не оставил свои принадлежности для рисования, свою святыню, без присмотра в сарае, куда может зайти любой прохожий.

«Ну же, иди сюда», — зовет мама.

И я иду, ведь я послушный ребенок. Забираюсь в постель, откидываю волосы со лба и натягиваю одеяло до самого подбородка.

Я засыпаю, успокоенная мамой, ее хорошим настроением и уверенностью, что принадлежности для рисования — самое дорогое, что есть у моего отца. Завтра он вернется с нагруженным до отказа велосипедом на ферму — и начнется новый, совершенно новый день. Каникулы!

Но на следующее утро все меняется. Отца нет. Никого нет.

Я спускаюсь по лестнице и зову маму. В ответ — тишина. Я прямо в ночнушке выбегаю на улицу, во двор, и вижу, что же натворила за ночь буря. Ветви деревьев сломаны. Бурые, все еще влажные после дождя листья разбросаны по газону и тротуарной плитке. Прямо передо мной лежит ветка толщиной с руку, оборванная, словно шерстяная нить.

Буря с разрушительной силой прошлась по ферме. Я бегу, кричу: «Эльфи? Пир?» Однако никто не отвечает. Несусь в сарай, толкаю тяжелую дверь, но там тоже никого нет. Ферма опустела.

«Мама!» — зову я изо всех сил.

Наконец до меня доносится чей-то голос: «Фрауке!»

«Эльфи!» — кричу я снова, услышав знакомый голос.

Я бросаюсь обратно, бегу на ферму, издалека узнаю фигуру Эльфи, идущую с улицы. И когда я вижу ее лицо, то понимаю: что-то случилось.

Я подлетаю к Эльфи и бросаюсь прямо к ней в руки, прячу лицо у нее на груди и просто хочу раствориться в этой полноте, убаюканная теплом женщины. Я хочу услышать, как кто-нибудь скажет мне: «Фрауке, все в порядке», «Дитя мое, тише», «Дорогая, все будет хорошо».

Но никто не говорит этих слов. Я слышу лишь обрывки фраз: «Отец… Несчастный случай… Найден… Мать… Больница…»

Совсем немного

— Я не могла оставить эту картину во Франкфурте. Она должна была поехать со мной. — Я облокачиваюсь на один из кухонных шкафов. — Она должна была оказаться вместе со мной на Люнебургской пустоши. Наверное, потому что здесь все и произошло. Здесь отец рисовал, здесь он и пострадал.

— Это твоя любимая картина? — голос Класа стал мягче.

Я киваю.

— Чем закончилась эта история?

Я сжимаю губы:

— Пир, который вместе со своей женой Эльфи владел этой фермой, еще ночью, как только стихла буря, отправился на поиски моего отца. Он нашел его перед старым сараем. Отец был без сознания, лежал под дождем на пустоши. Мы не знаем, что случилось. Может быть, его задела одна из упавших веток, вокруг их было полным-полно.

— Твой отец, — Клас делает паузу, — выжил?

— Его увезли в больницу, он впал в кому. Потом ко всему этому добавилось воспаление легких, ведь он явно пролежал в сырости не один час. Мой отец часто болел, крепким здоровьем в нашей семье отличались только мама и я. — Я пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается.

Клас находит в себе силы выдержать ту тишину, которая воцаряется после моего рассказа. Он берет бокал, делает глоток и ждет, пока у меня появятся силы, чтобы говорить дальше.

— Отец умер от воспаления легких.

Я ощущаю, как к глазам подступают слезы, и удивляюсь собственной чувствительности. С того дня прошло уже много лет.