Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

и застыл. Потом, всё так же сидя неподвижно, он начал негромко напевать какую-то мелодию без слов, и пел её довольно долго. Потом вдруг замолчал, открыл глаза и посмотрел на капитана. Капитан спросил, о чём он пел.

– Я пел для того, – сказал шаман, – чтобы узнать, когда нам лучше выходить. Духи говорят, что ещё рано.

– А когда будет не рано? – спросил капитан.

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? – ответил шаман. – Ты же всё равно выступишь тогда, когда посчитаешь это нужным. А я потом смогу только сказать, когда ты выступил – рано, поздно или вовремя.

Капитан помолчал и сказал:

– Это верно. Тогда скажи своим людям, и Илэлэку тоже скажи, что мы выступаем рано утром, когда пропоёт труба. Ты помнишь трубу?

Шаман утвердительно кивнул, что помнит. Капитан пошёл обратно.

На посаде было шумно так, как всегда бывает перед походом. А вот возле питейни, наоборот, стало тихо. Капитан самодовольно усмехнулся.

И во дворе было тихо, и возле казармы. Там только туда-сюда похаживал Костюков и отрывисто подудывал в трубу. Упражняется, подумал капитан, это похвально! И поднялся по крыльцу.

Степанида, во французском палантине и в немецком платье, в изящной накидке из чёрной лисы, с вот такущими изумрудными серьгами, с нарумяненными щеками, конечно, сидела за столом и вертела в руке чашку. А рядом стояла ещё одна чашка, и от них обеих, и, может, даже и от Степаниды, пахло чаем с ромом. Капитан остановился и снял шапку. Степанида быстро-быстро заморгала. Капитан сразу опомнился, быстро подошёл к столу, поднял Степаниду и поцеловал. Степанида заплакала – тихо. Капитан начал её утешать, говорить какие-то слова, а Степанида только ещё больше плакала.

– Чего ты плачешь? – спросил капитан. – Ведь хорошо же всё.

– Какое хорошо, – сквозь слёзы ответила Степанида. – Тебя же там могут убить!

– А! Ерунда! – воскликнул капитан. – Меня и здесь могут убить. Здесь даже ещё быстрей. Не плачь!

А она только ещё сильней заплакала и стала повторять:

– И здесь! И здесь! – и начала хвататься за него, и прижимать его к себе. А он был в кольчуге! Они стали вдвоём её снимать. Чуть сняли. Вот…

А потом, уже ночью, хотя всё равно было светло, в этих чёртовых местах летом всегда светло… капитан, глядя в окно, вдруг вспомнил, что Степанида часто у него спрашивает, почему он никогда не пишет домой писем.

– И также и они тебе тоже никогда не пишут, – прибавляла Степанида. – Почему?

– А о чём им писать? – отвечал капитан. – У них всё хорошо, вот и не пишут. Не приведи, Господь, чтоб написали!

Степанида хмурилась и замолкала. Чуяла, наверное, что здесь что-то не так! Ну да и ладно. Так оно, может, даже лучше, вдруг подумалось. Если его убьют, ей будет пенсия, она уедет обратно в свой Якутск, повдовствует, а там, глядишь, ещё раз выйдет замуж – и родит. А что! Иногда и так бывает. Детки у них так и пойдут один за другим, погодки, все мальчишки. Радостно, конечно, за Степаниду, но всё равно хорошо, что он этого не увидит, хорошо, что его чукчи зарежут, хорошо…

Нет-нет, тут же подумал капитан, нельзя о таком перед походом думать. Вот как у него уже однажды было, кстати, ровно десять лет тому назад, и мать тогда была ещё жива, и имение ещё не растащили по соседям за долги. Да и не растащили бы, когда бы было кому за ним присматривать. А так у них что было? Брата убили в Персидском походе, отец тоже умер, а сам капитан, тогда ещё просто сержант, и молодой ещё совсем, ничего не понимающий, торчал в Ярославле в гарнизоне, пятый год. И тут вдруг этот курьер! Они в трактире встретились, курьер спустился вниз поесть, а капитан (а правильней сержант) уже сидел за столом и попивал помаленьку. Курьер сел рядом. Слово за слово, они разговорились, капитан курьеру глянулся, и тот стал спрашивать, чего ты такой невесёлый. Да откуда тут будешь весёлым, сказал капитан, тогда ещё сержант, когда вот так сижу уже который год, и ничего не высидел. Э, засмеялся курьер, а иначе и быть не может. Великий государь преставился, здесь теперь надолго никакого толку не будет, а будет одна замятня, бабьи интриги всякие, так что настоящих войн ты здесь не жди, а нет войн, нет и чинов, а нет чинов, зачем такая служба? Но умные люди не дремлют, продолжил курьер, они смотрят зорко! И усмотрели, и стали помаленьку подаваться на восток! Там же чего только нет! Вот ты про серебряную гору слышал? А про ручных соболей, которых палкой бьют? А про свирепый народ чукочье? А про камчатские горы высокие, из которых огонь пышет? А про подземного оленя мамонта? Эх, ты! Да ничего ты, я вижу, не знаешь! А вот там и раздают высокие чины и платят великие деньги! Ты бы свою деревню за полгода выкупил, порадовал бы мать-старуху, на богатой соседке женился, она бы тебе деток нарожала, и ты бы записал их в гвардию, а так что? А так сиди, пей горькую! Или чего ты вдруг глазами засверкал, спросил курьер, а то ведь, если хочешь, пособлю тебе! Есть у меня один приятель, в высоких чинах, на примете, собирает партию таких, как ты, которым ничего не боязно, которые… Ну да и сам дальше знаешь. Так что, напишешь рапорт? Дать бумагу? Вот что курьер тогда наговорил, а капитан был уже крепко выпивший, кровь загорелась, и он махнул рукой: давай! Курьер оглянулся и кивнул, его денщик сбегал наверх, принёс бумагу, курьер сказал, на чьё имя писать, капитан написал, подписался, курьер похлопал его по плечу, забрал бумагу и ушёл к себе, ему заложили лошадей, и он уехал. А капитан остался и опять служил, то есть стоял в карауле, дежурил возле казённого ящика, маршировал, стрелял по мишеням…

И вдруг пришёл пакет из Петербурга, от господина полкового головы Шестакова Афанасия Федотовича, пакет пришёл на имя господина коменданта, в оном пакете было сказано, что инфантерии сержант Макаров переходит под команду вышеназванного Шестакова и, уже в подпрапорщицком звании, направляется в город Казань, а далее…

Капитан зажмурился, и наконец стало темно. Капитан долго лежал в темноте и вспоминал, как они ехали. А ехали они так нескоро, что и не представить, потому что ехало их очень много, может, тысяча, оттого и остановки у них получались очень долгие, по месяцу, по два, по три, ведь же для такой прорвы народу была нужна