Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Или кольцо с зеленым агатом. Когда я его надеваю, камень приобретает синеватый оттенок и становится похож на маленькую Землю, какой ее видно из космоса.

Или широкие серьги-конго в форме веточки папоротника.

* * *

Еще Сонтаг писала, что рак синонимичен полному уничтожению сознания со стороны бессознательного естества, это хаотичное размножение неразумных клеток, рост иного существа внутри больного, «не-я». После операции я просматривала в интернете фотографии пораженных легких, сделанные патологоанатомом. В разрезе они походили на две дольки старого мандарина – сверху. Нижняя их часть была чем-то чужим, там не было структуры, только кровавый гуляш. Как будто инопланетный организм безуспешно пытался воссоздать человеческий орган. Пару мгновений я изучала переродившееся месиво, не в силах оторваться, и быстро закрывала фото, как будто сам вид пораженного органа заразен. Механизм отвращения к больному оказался сильнее меня.

Теперь я не люблю слова «выросла», «образовалась», «разрослась». Это тревожные слова, я их не употребляю. Даже упоминание знака зодиака Рак меня тревожит, как будто я могу призвать болезнь, лишь произнеся это слово. Как будто болезнь рыщет где-то рядом, слепая, но с очень чутким слухом и, услышав свое имя, вновь заглянет в мое окно. Ага, вот и ты, поймала.

Возможно, поэтому я много лет собиралась написать эту книгу и никак не могла начать.

Возможно, поэтому люди в принципе избегают разговоров о болезнях и не очень охотно общаются с больными – вдруг это заразно? Не в инфекционном смысле, а в энергетическом или ментальном. Вдруг, один раз соприкоснувшись со смертью, получишь ее отметину себе на шею, и однажды потом смерть тихо подойдет и тронет ее холодным острым пальцем, сзади, под линией роста волос.

Думаю, нам холодно от соприкосновения с тем, что есть что-то, чего мы никак не можем предугадать и предотвратить. Мы все умрем, и это факт. У нас не так уж много времени, у каждого из нас, и это факт не меньший. Стоит ли об этом постоянно помнить – вот хороший вопрос. Никому не хочется находиться бок о бок со смертью и горем постоянно.

Психотерапевт Джулия Самюэль в своей книге «Переживая горе. Истории жизни, смерти и спасения»[22] говорит о непринятии обществом самого факта горевания. Общество – особенно те общества, которые постоянно переживают потрясения, – осуждает скорбящих, которые демонстрируют свою ранимость, и поощряет тех, кто быстро возвращается к нормальной жизни.

Это почти неприлично, это нарушение чужих границ, когда говоришь вдруг – даже близкому другу – о произошедшем с тобой опыте умирания. Он не хотел этого знать, у него был хороший день и хорошее настроение, а тут ты со своим «пять лет назад мне поставили диагноз». Неудобно, правда?

А молчание в свою очередь приводит к опасному незнанию.

Знакомый моих знакомых, врач-онколог из Москвы, как-то жаловался на пациентов, которые запускали онкологию. Например, женщина, которой диагностировали рак в первой стадии и которую можно было спасти, послушала советы родственников и вместо операции уехала лечиться к знахарке. Через год, после знахарки, шамана и бог весть кого еще она снова обратилась к тому же хирургу – уже с раком четвертой стадии, оперировать который было бесполезно, о чем хирург и сообщил. Спустя полгода, после смерти пациентки, ему в личку стала присылать проклятия дочь умершей. Хотя, казалось бы, врач-то в чем виноват?

Схожий более известный случай произошел в Великобритании в 2023 году. Паломе Шемирани диагностировали неходжкинскую лимфому, но под влиянием своей матери Кейт Шемирани, известной антиваксерки и сторонницы различных конспирологических теорий, она отказалась проходить курс химиотерапии[23]. Врачи утверждали, что вероятность выздоровления при прохождении курса химиотерапии составила бы 80%. Кейт Шемирани, в свою очередь, советовала дочери лечиться строгой веганской диетой, пищевыми добавками и кофейными клизмами. В июле 2024 года Палома скончалась в возрасте 23 лет. Ее брат-близнец Гэбриел считает, что в гибели сестры виновата их мать. Он обратился в суд.

Незнание порождает страх и множество мифов, и, к сожалению, в современном российском обществе стигма рака видна невооруженным глазом. Многие скрывают свою болезнь, пряча ее за фасадом успешного успеха, по сути боясь одиночества, боясь того, что распугают всех своей болезнью. У женщин особенно силен страх, что их бросит партнер. Что после, например, мастэктомии они станут менее сексуально привлекательными. Или будут отвергнуты партнером из-за невозможности иметь детей после лучевой терапии.

По исследованиям[24] с участием пациентов с раком и рассеянным склерозом ученые из Альянса по оказанию помощи больным раком Сиэтла (Seattle Cancer Care Alliance), научно-медицинского центра Института онкологии Хантсмана (Huntsman Cancer Institute) и Медицинской школы Стэнфордского университета обнаружили, что пациентки разводились или расставались с партнерами в 20,8% случаев, в то время как у мужчин-пациентов этот показатель составил всего 2,9%. Мужчины гораздо реже оставались рядом с больными, когда требовался уход. Возраст, продолжительность брака и тип заболевания тоже сыграли свою роль, но пол оказался наиболее ярким фактором. По словам авторов исследования, причина, по которой мужчины оставляют больную супругу, отчасти объясняется их неспособностью, в отличие от женщин, быстро взять на себя обязательства по уходу за больным партнером. Марк Чемберлен, доктор медицинских наук, соавтор и руководитель программы нейроонкологии в Альянсе по оказанию помощи больным раком Сиэтла, отметил, что исследование было инициировано после того, как врачи заметили, что в их нейроонкологической практике разводы происходили почти исключительно тогда, когда пациентом была жена. Более современные исследования[25], проведенные в Институте онкологии Хантсмана, учитывают возраст пациентов и справедливо указывают на бóльший процент разводов в «молодых» браках у выживших моложе 39 лет. Когда диагноз был связан с репродуктивной системой у женщин, количество разводов возрастало вдвое.

Что было первично в этих случаях: недовольство своей жизнью/браком или онкология? Возможно, проблемы в разрушенных браках начинались задолго до диагноза. В скольких случаях выжившая оглядывалась на жизнь до болезни и подавала на развод?

Жить рядом с больными тяжело. Когда угасала Клементина, а я не могла ей помочь, я чувствовала безумную вину. И усталость. И желание, чтобы все это поскорее кончилось. И бессилие. Но кто-то выдерживает этот набор эмоций, а кто-то предпочитает убегать. Ухаживал бы муж за мной в критической ситуации, если бы я не смогла ходить? Самостоятельно есть? Если бы я стала беспомощной, как Клементина?

Я всегда опасалась лишний раз его дергать. Я понимала, что он много работал, приносил деньги в дом. Я чувствовала себя так, будто сидела у него на шее, почему-то забывая о работе по дому, которая вообще-то тоже была трудом, и работе на дому, которую я брала как фрилансер и выполняла в свободное время. О книгах, которые