Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

В одном сапоге - видать, второй не успел натянуть - ковылял старый Пучок. А седого, еле живого, избитого Карабана мужики почти несли на руках. Рядом плелась бабка Алена и голосила:

- А куда ж вы его гоните на смерть!.. А сколько ж ему жить тут осталось!.. А дали б ему спокойно умереть в своей хате!.. Смилуйтесь над ним, Панове!..

- Шнэль! Шнэль! Партизан! - орали фашисты, не обращая внимания на Алену.

В большую толпу немцы втолкнули и Барановских. Среди них оказалась и Тэкля.

- Господи! Смилуйся над нами! - причитала бабка Тэкля, ломая руки.- А куда ж это нас гонят!.. Постреляют нас, попалят в этом сарае!.. А какие ж мы партизаны!.. Хоть бы деток пожалели, ироды!.. Нет у вас совести!.. Нет на вас креста!.. Погибели на вас нет, болячка вам в бок!..

- Шнэль! Шнэль! - подгоняли ее душегубы.

А людей все больше, больше... Вот мелькнуло лицо Антошки с испуганными глазами-василечками, и тут же его заслонили в толпе. Страшная процессия потянулась к гумну.

Быстрее пули мчался в гору Вовка. Позади осталось село. Ветер свистел в ушах, набивался в рот, не давал дышать. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Набрякла от пота рубашка.

Жиг!.. Жиг!..- засвистело над головой.

"Заметили! Только бы успеть за пригорок!.. Только бы успеть!.. А там уже не настигнут пули... А там можно скатиться снежным комом вниз!.." Бешено колотится сердце, вот-вот выпрыгнет из груди... Тяжело дышать... Подкашиваются колени... "Еще немного!.. Немножечко!.. Ну!.."

Жиг!.. Жиг!..

Вовка упал. Тихо вдруг стало. Ни ветра, ни свиста пуль. Долго лежал с закрытыми глазами, не мог понять: жив он или мертв? Пошевелил пальцем, и дикая радость охватила его: "Жив! А может, ранен?.. Нет, ничего не болит... Как страшно открывать глаза... Где ж это я?.. В яме?.. Я провалился в яму?"

Вовка провалился в яму, в которую хатынцы ссыпали на зиму картошку. Яма была пустой, а на дне ее лежал снег и подгнившая солома. Яма спасла Вовку. Немцы, решив, что мальчишка упал, сраженный пулей, больше не стреляли. Вдруг страшная догадка полоснула по сердцу: "Они за мной гонятся!" И мальчику казалось, что вот-вот, еще минута, секунда - и немцы добегут до края ямы и прошьют его очередью из автомата!

Вовка решил притвориться мертвым. Долго лежал он, свернувшись в клубочек, боясь пошевельнуться, И все пережитое им снова замелькало перед глазами, как в кошмарном сне. Только здесь, в яме, дошло до его сознания: в Хатынь пришла беда, страшная, непоправимая. Лежа в мокрой холодной яме, измучившийся и голодный, Вовка мысленно еще раз проделал свой путь от хаты до пригорка.

Немцы всех согнали в просторное гумно Стэфана Туманского. Заперли ворота, облили заднюю стену бензином и подожгли. Когда загорелась соломенная крыша и внутрь посыпались искры, люди поняли, что их сожгут заживо. Справа лежали еще не обмолоченные прошлогодние снопы ржи, оставленные Туманским на черный день, как говорила Михалина. Немцы такие снопы не забирали, и Стэфан собирался их обмолотить, когда кончится мука. И вот теперь эти необмолоченные снопы, оставленные на черный день, вспыхнули. Все, кто был в сарае, подались к воротам. Лёкса с матерью оказались прижатыми к стене справа от ворот. Адэля крепко держала сына за руку. Пламя разгоралось, и уже стало до того жарко, что невозможно было дышать горячим воздухом. Плакали дети, голосили бабы, кричали мужики. Вот-вот рухнет на их головы огненная крыша... И тогда в тесноте и давке несколько женщин умудрились стать в кружок, затолкав в самую середку своих детей: уж если рухнет огненная лавина, так пусть на них, матерей! Даже в такую минуту они надеялись на то, что дети останутся живы. Немцы стали строчить из автоматов в закрытое горящее гумно. Закричали раненые, убитые навалились своими телами на еще живых людей. А огонь уже бушевал вовсю! Тогда мужики со всей силой налегли на ворота, но те не поддавались. И вдруг будто чья-то рука открыла снаружи засов. Ворота упали вместе с людьми, живыми и мертвыми. Те, кто мог, вставали на ноги и, охваченные пламенем, тут же падали, скошенные очередью из пулемета. Адэлю и Лёксу вынесло из пылающего гумна толпой. Им удалось устоять на ногах, и они бросились бежать. Немцы заметили их. Стали стрелять. Адэля упала, потянув за собой Лёксу. И тут Лёкса подумал, что однажды это уже было. Вот так же бежал он с матерью, и она крепко сжимала его руку в своей. Вот так же упала на землю мать, потянув его за собой и прикрыв его тело своим. И так же грохотало вокруг и всполохи огня метались за спиной. Только тогда гремел гром! Только тогда была гроза... И это было летом. И не было войны. Это было давно. Очень давно.

Долго он так лежал, не шевелясь, слыша выстрелы, вопли, треск огня. Потом вдруг все стихло - рухнула крыша, сразу оборвав нечеловеческие страдания несчастных.

Адэля лежала так же, как и Лёкса, не шевелясь. Лёкса тихонько позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Лёкса лежал, прижатый ее телом. Онемела рука. Он еще раз позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Одежда тлела на ней. И вдруг Лёкса ощутил, как вздрогнуло тело матери. И опять ему показалось, что это уже было. В ту грозу. Тогда он прижался ухом к сосне, слушая биение ее сердца. И вдруг молния ударила в дерево. И он вспомнил, как вздрогнула сосна. Точно так сейчас вздрогнула его мать. Лёксе стало жутко. Он выбрался из-под тела матери, незаметно отполз в сторону и впал в забытье.

Немцы ходили и добивали еще живых людей. Один подошел к Лёксе, пнул его сапогом, но, решив, что мальчишка мертв, отошел. Долго еще не стихала стрельба.

Далекие, приглушенные звуки долетали из села до пригорка. Затаившись в яме, Вовка все еще боялся пошевелиться. Рев угоняемых коров, кудахтанье кур, поросячий визг, нечеловеческие душераздирающие крики, истошный бабий вой... детские вопли... лязг железа... выстрелы...- все это еще стояло в