Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

иду по улице. Вокруг меня суета и шум. Вокруг то, что называется жизнью. Я иду с работы. А дома ждут меня жена и дочь. Ядя уже накрывает на стол и прислушивается к шагам в коридоре. Я люблю свою жену и дочь. И они меня тоже. А ведь и у тебя могла быть семья. И по улице мы могли идти с тобою рядом, шагая в ногу, рассказывать о прошедшем рабочем дне и думать о том, как провести свободный вечер, чтобы он был приятным. Но тебя нет. Почему?.. Ты знаешь, Антошка, я прочел много книг о войне. И все думаю: почему?.. Иногда, не скрою, мне кажется, что во всем виноваты мы сами. Почему не убежали в лес? И тут же я сам себя спрашиваю: а ты знал, что немцы придут? Нет, не знал. Они не так часто появлялись в нашей глухой деревеньке: партизан боялись, их было много на Логойщине. А сейчас на Западе кое-кто хочет замести свои следы и, чтобы снять с себя вину, заявляет, будто мы сами себя истребляли! Но ты не самоубийца, Антошка, нет! И не я убивал тебя! Тебя живьем сожгли фашисты!

Много книг я прочел о войне. Теперь я знаю то, чего не знал, когда был мальчишкой. Я многое понял. Я не читал книгу Гитлера "Майн кампф", но знаю, что она была настольной книгой почти каждого гитлеровского офицера, эту книгу обязан был прочесть каждый гитлеровский солдат, потому что в ней Гитлер учил, как убивать и зачем убивать. Он учил убивать любыми средствами, но чтобы мир был завоеван немцами. Он хотел создать великую Германскую империю, а для этого прежде всего ему надо было освободить территорию от славян: чехов, югославов, болгар, русских и поляков. И гитлеровцы делали все, чтобы завоевать весь мир.

"Убивайте,- говорил Геринг,- каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность, а я, поэтому убивайте".

Нас убивали.

Когда шла вторая военная зима, во все группы немецких армий был разослан приказ о борьбе с партизанами. В этом приказе говорилось о том, что от партизан надо избавиться любыми средствами, не щадя ни женщин, ни детей, если этого потребует обстановка.

И нас убивали. Даже тогда, когда этого не требовала обстановка. Враги сжигали деревни вместе с детьми, стариками и женщинами. Вот тогда сгорела и наша Хатыня. И не только она. Таких деревень сгорели тысячи! Одних фашисты убивали сразу, других угоняли в лагеря смерти, чтобы, замучив, все равно убить. А мучили людей там очень. И детей тоже. В Освенциме одного мальчика, кажется болгарина, спросили: "Ну, как твои дела, Георгий?" И он ответил: "Я не боюсь, здесь все так страшно, что там, в небе, мне, наверное, будет лучше". А чешский мальчик, ему было девять лет, перед тем как войти в газовую камеру, чтобы никогда оттуда не выйти, сказал: "Я знаю многое, но я знаю также, что я ничему больше не выучусь, и это самое грустное". Мы с тобой не воевали, Антошка. Ведь мы были еще детьми. И Георгий не воевал, и тот чешский мальчик... И все же нас убивали. "Кто может оспорить мое право уничтожать миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как насекомые"-так говорил Гитлер о славянах. Это мы с тобой, Антошка, "насекомые", и Георгий, и тот чешский мальчик...

На судебном заседании военного трибунала в Минске (это было после войны) подсудимого Ганса Хехтля спросили:

"О чем вы думали, когда стреляли в мирных людей?" "Я ни о чем не думал",- ответил Хехтль. "Когда требует политика, надо лгать",- сказал однажды Гитлер. И он лгал, вбивал в головы просто- душных гансов несусветную чушь. Поверил Гитлеру и Ганс Хехтль, хоть ему не очень хотелось воевать в России. А сказали Гансу, будто бы Россия напала на Германию и немецкий народ вынужден был защищаться, а кто добровольно пойдет на Восточный фронт, тот получит в России землю и будет жить там припеваючи. Им, этим гансам, обещали имения, рабов! В Германии они не могли бы получить всего этого. Им хотелось стать господами, но какой ценой! Хехтль на суде раскаялся в том, что выполнял преступные приказы. И многие рас- каялись, признав, что борьба против партизан была только причиной для того, чтобы уничтожать советских людей и угонять скот, раскаивались в том, что натворили в Белоруссии, открыто заявив суду и народу, что фашизм - самое худшее для человечества.

Но не все раскаивались, сидя на скамье подсудимых. Вот что сказал Гесс на процессе в Нюрнберге: "Я ни о чем не сожалею. Если бы я опять стоял у начала моей деятельности, я опять-таки действовал бы так же, как действовал раньше, даже в том случае, если бы знал, что в конце будет зажжен костер, на котором я сгорю". Страшные слова. И страшнее всего то, что этот фашист жив, хоть на судебном процессе советский судья и требовал для него смертной казни, так как Гесс совершил преступление против человечества.

В западногерманском городе Кобленце судили бывших эсэсовцев, совершавших массовые убийства в нашей Белоруссии. Среди подсудимых находился и Вильке. Семнадцать с лишним лет прошло со дня окончания войны до суда. И все эти семнадцать лет этот заправский убийца не был наказан. Более того, он преподавал в народной школе! Чему он мог научить?

А Дирлевангер? Где он сейчас? Не дожидаясь конца войны, он сбежал с поля боя и под чужим именем где-то разгуливал на свободе. Но если бы Дирлевангер и попал на скамью подсудимых, то, наверное, отделался бы так же легко, как Вильке, Гесс и другие преступники, которых судили в западноевропейских судах капиталистических стран. Если Дирлевангер еще жив, то, должно быть, не жалуется на жизнь. Убивая и грабя людей, бывший коммерсант, видать, разбогател. А ведь кто он такой, Дирлевангер? Еще до войны его судили за браконьерство и растление несовершеннолетних девочек. Таких и подбирал Гитлер в свою нацистскую партию. Дирлевангер - типичный фашист, "сверхчеловек", ариец. "У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание - убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик,- убивай! Этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семье и прославишься навеки".