Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

А деточек сколько!..- Слезы душили бабку Юльку. Немного успокоившись, она продолжала дрожащим от слез голосом: - А как ушел супостат, пошли мы спасать тех, кого он не добил. Смотрим - а и спасать некого. Увидела я сынка Желобковича -Виктора, не узнать было его: почернелый весь, что головешка. А он ко мне, да как взмолится:

"Тетенька, родненькая, возьмите меня! В огне сгорели братья, сестра, татка. Мамку убили. Один я остался!"

Я и взяла его к себе. Как тут не возьмешь? И Вовку с Соней Яскевичей взяла, племянников моих. Хлопчик в яме картофельной захоронился, а потом в Мокрядь убежал. А Соня в лес уползла огородами и тоже там захоронилася, и сидела там, пока люди ее не нашли... А как спросила я хлопчика Желобковича, помнит ли он, как возле мертвой мамки лежал: "Нет, говорит, не помню". И где ж тут помнить! От такого умом повредиться можно, хоть и малое дите!.. А Иван, бедный, горел... сперва одежа на нем сгорела, потом и сам... Три дня жил у сестры в Козырях. Потом помер. Так у него болело все, когда живой был, что и надеть на него ничего нельзя было... И Жидович Савелий, колхозный бригадир, возле сарая мертвый лежал, и Яскевич Антон, кузнецом что был... На другой день пришел сын его Вовка, племянник мой, что в яме захоронился, и только по зубам узнал своего отца: зубы у Антона приметные были. Две сестры, родственницы Зоей Климович, из огня выскочили, в лес убежали. Вылечили их партизаны. В Хворостенях они потом жили, и там лечили их. Люди приют им дали. А когда уже ходить сестры стали, пришли в Хворостени злодеи и все равно сожгли их вместе с домом. Одну почему-то в колодце нашли: то ли сама кинулась, то ли немцы ее туда бросили... никто так и не знает... Весь день и всю ночь горела Хатыня, и еще долго горела, пока один пепел не остался от косточек людских. На третий день пришли партизаны, сколотили два ящика, как носилки, и все, что осталось от людей,- в эти ящики. А рядышком две ямки выкопали и туда все... могилки сделали. А кто позже помер, того возле ямок этих похоронили. Вот так и Ленку Желобович, племянницу мою, родной сестры дочку, рядом со всеми похоронили. Как вошли немцы в Хатыню, Ленка в лес побежала. Догнал ее изверг и убил. Лишь через пять недель, бедненькую, в лесу нашли. Только по платью и узнали... принесли на носилках и похоронили, со всеми теперь лежит бедное дитятко... А говорят люди, маленьких деток матки собою прикрыли, чтобы крыша на них не рухнула, так и остались они целенькими, но от дыма задохлись... Если б живые были, так и спасти б их можно было...

Плачет бабка Юлька, а ветер, вторя ее плачу, со свистом пепел разносит над пожарищем. Слушают люди бабку Юльку и тоже плачут. Плачут свидетели страшного, неслыханного злодейства.

Вытерла слезы бабка Юлька, глянула в небо и сказала:

- Говорят еще люди: Адам, Каминского сынок, добрый хлопец был, перед смертью своей сон пророческий видел. Будто жаворонком обернулся. Пырх в небо- и полетел, полетел!.. Может, он и летает там, и детки все наши... Кто ж его знает?..- задумчиво проговорила бабка Юлька.

В небе летали жаворонки и как ни в чем не бывало пели свои песни. А внизу скулил ветер, как осиротелый верный пес над могилой своего хозяина. Посмотрела бабка Юлька на дорогу и сказала:

- А вот и Каминский идет. Он часто сюда приходит...

К пепелищу шел высокий худой старик. Он присел на обуглившийся сруб своей хаты и о чем-то задумался. Он сидел не двигаясь, как каменная статуя, и только ветер шевелил его седые волосы.

Очнулся Каминский от клекота аиста. Над пепелищем кружила белая птица. То в вышину взлетит, то снова снижается. И все кружит, кружит над обгоревшей липой, увенчанной старой бороной. Видать, вернулся аист из теплого края к старому гнездовью, да не узнает родных мест. Покружил, покружил да улетел. Только жаворонки со звонкой песней летают над пепелищем, поют о чем-то своем.

О чем они поют?.. Вот один ближе всех подлетел к старику, над самой головой его повис и поет ему что-то. Смотрит тот на птичку и думает: "Не мой ли это Адасик?" А птичка поет ему, поет, будто утешить хочет одинокого, убитого горем человека. Слушает Каминский, головой кивает; он понимает, что поет ему серая пичужка...

- Да, да... это мой жавороночек... это он... мой сынок...- И глаза его затуманились слезой.

ПАМЯТЬ

Молодой, лет под сорок, но уже седеющий мужчина подошел к детской кроватке. Он присел на краешек стула и с улыбкой смотрит на безмятежное лицо мирно спящей девочки, на полуоткрытые пухлые губки, руки, покоившиеся на подушке. "Инна, Иннушка, дочурка, спи, спокойно спи",- так думает мужчина. Девочка улыбнулась во сне, волосы ее разметались по белоснежной подушке, темные волосы, унаследованные от мамы... такие же были и у ее бабушки... Как она спокойно спит, должно быть, сон хороший привиделся. А за стеной слышны живые звуки, рядом люди. А тогда... за хатой тревожно шумели сосны, и каждый звук пугал, тревожил не только взрослых, но и детскую душу. Нет, не таким было его детство, военное детство...

Глубоко вздохнув, Виктор Андреевич Желобкович встал, поправил сползшее одеяло на спящей дочери, выключил ночничок и вышел в другую комнату. Сел в кресло, задумался. Он стал вспоминать разговор, состоявшийся у него сегодня с корреспондентом какой-то газеты. Честно говоря, он уже устал от всего этого: повторять всем одно и то же. А ведь если б они знали, как это тяжело - бередить память, живую рану, которая никогда так и не зарубцуется! Вот и сегодня, вынув записную книжку, корреспондент все задавал и задавал вопросы. Желобкович отвечал неохотно. Он был угрюм и неразговорчив, как всегда. Но корреспондент терпеливо записывал даже эти скупые ответы.

- Виктор Андреевич, ну расскажите, как жили хатынцы в годы войны.