Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Караульный Рудольф Эггер открыл рот.

– Алкогольные напитки…

– Разрешены, – подхватил блондин. – Две бутылки пива, одна для караульных, другая – для нас!

– Покорнейше благодарю, – сказал Рудольф Эггер.

– Пиво свежее и холодное. А не то, – растолковывал сын президента сената уборщику, – я отпилю тебе ногу. Если пиво будет хорошим, сдача – твоя.

Уборщик радостно ухмылялся.

– Будет исполнено, господин граф! – Он сиял. – Что значит – настоящий золотой венский юмор!

Еда была доставлена. Студент пригласил Керна. Тот сначала отказывался. Он видел, что евреи сосредоточенно хлебали помои.

– Не бойтесь стать предателем! Это так современно! – подбадривал студент. – И кроме того, у нас с вами ужин картежников.

Керн уступил. Гуляш был вкусным. В конце концов, у него не было паспорта, и к тому же он был полукровка.

– Ваш отец знает, что вы здесь? – спросил он.

– Боже правый! – Студент рассмеялся. – Мой отец! У него магазин белья в Линце!

Керн изумленно воззрился на него.

– Дорогой мой, – спокойно сказал студент. – Похоже, вы не знаете, что мы живем в эпоху блефа. На смену демократии пришла демагогия. Что вполне закономерно. Ваше здоровье!

Он откупорил можжевеловку и предложил стакан очкарику.

– Спасибо, я не пью.

– Разумеется! Так я и думал! – Блондин сам опрокинул стакан. – Хотя бы поэтому вас вечно будут преследовать все остальные! А как мы с вами, Керн? Справимся мы с этой бутылкой?

– Да.

Они осушили бутылку. Потом улеглись на нары. Керн думал, что сможет заснуть. Но он то и дело просыпался. «Проклятье, что они сделали с Рут? – думал он. – И как долго они меня здесь продержат?»

Ему дали два месяца тюрьмы. За нанесение телесных повреждений, хулиганство, сопротивление государственной власти, повторное нелегальное пребывание в стране – удивительно, как они не дали ему десяти лет после стольких обвинений.

Он простился с блондином, которого примерно в то же время отпустили. Потом его отвели вниз. Ему приказали сдать свои вещи и выдали ему тюремную одежду. Стоя под душем, он вспомнил то гнетущее чувство, которое испытал в свое время, впервые ощутив на запястьях наручники. Ему показалось, что это было давным-давно. Теперь он воспринимал тюремную одежду только как практичную – целее будут личные вещи.

Вместе с ним в камере сидели вор, мелкий растратчик и русский профессор из Казани, который получил срок за бродяжничество. Все они вчетвером работали в пошивочной мастерской тюрьмы.

Первый вечер был ужасен. Керн твердил себе, что привыкнет, – ведь Штайнер тогда предупредил его. Но тем не менее он сидел на своих нарах, уставившись неподвижным взглядом в стену.

– Вы говорите по-французски? – вдруг спросил его профессор. Керн вздрогнул от неожиданности.

– Нет.

– Хотите научиться?

– Да.

Профессор встал.

– Мы можем начать прямо сейчас. Надо, знаете ли, занять себя чем-нибудь. Иначе от мыслей можно сойти с ума.

– Да. – Керн кивнул. – К тому же он мне пригодится. Может, я, когда выйду отсюда, отправлюсь во Францию.

Они уселись рядом на нижних нарах в углу. Над ними бушевал растратчик. Огрызком карандаша он малевал на стене похабные рисунки. Профессор был очень худ, тюремная роба болталась на нем, как на вешалке. У него были рыжая всклокоченная борода и детское лицо с голубыми глазами.

– Мы начнем с самого прекрасного и самого бесполезного слова на свете, – сказал он с чудесной улыбкой без малейшей иронии, – со слова «свобода» – la liberté.

За это время Керн многому научился. Через три дня он уже умел во время прогулки во дворе разговаривать с заключенными впереди и сзади себя, не двигая при этом губами. В пошивочной мастерской он таким же образом старательно повторял за профессором французские глаголы.

Вечером, когда французский уже не лез в усталую голову, вор объяснял Керну, как изготовлять отмычки из проволоки и ублажать сторожевых собак. Он рассказывал ему, когда созревают плоды на фруктовых деревьях, и учил незаметно заползать на ночлег в стог сена. Растратчик контрабандой протащил в камеру несколько номеров «Элегантного мира». Кроме Библии это было все их чтение, и они узнали из него, как следует одеваться на дипломатические приемы и когда носить к фраку красную или белую гвоздику. К сожалению, в одном пункте вор оказался неисправим: он утверждал, что к фраку положено надевать черный галстук – именно так были одеты кельнеры во всех известных ему ресторанах.

На пятый день, когда их утром выводили из камеры, уборщик так сильно толкнул Керна, что тот ударился об стену.

– Куда прешь, осел! – рявкнул уборщик.

Керн сделал вид, что не может удержаться на ногах. Он хотел двинуть уборщика по голени, но сделать это как бы нечаянно, чтобы его не наказали. Однако он не успел осуществить своего намерения, так как уборщик потянул его за рукав и прошептал:

– Через час попросись в туалет. Скажи, что у тебя колики в животе. Вперед! – заорал он потом. – Думаешь, мы тебя ждать будем?

Во время прогулки Керн обдумывал, не хочет ли уборщик как-то подставить его. Оба терпеть не могли друг друга. Потом, в пошивочной, он беззвучно, шепотом, обсудил это дело с вором, который досконально разбирался во всех тонкостях тюремной жизни.

– Выйти в туалет в любом случае стоит, – объяснил тот. – Это твое человеческое право. На этом они тебя не подловят. Одни выходят чаще, другие реже, дело житейское. Но потом гляди в оба.

– Ладно. Потом видно будет. Как-никак развлечение.

Керн симулировал колики, и уборщик вывел его в туалет. У дверей он оглянулся.

– Хочешь сигарету? – спросил он.

Курить в тюрьме запрещалось. Керн рассмеялся.

– Вот оно что! Нет, милый мой, на этом ты меня не поймаешь!

– Ох, заткни пасть. Думаешь, хочу тебя заложить? Штайнера знаешь?

Керн уставился на уборщика.

– Нет, – сказал он, подумав. Он решил, что это ловушка, чтобы поймать Штайнера.

– Значит, Штайнера ты не знаешь?

– Нет.

– Ладно, тогда слушай. Штайнер просил передать, что Рут в безопасности. Можешь не беспокоиться. Когда выйдешь, просись в Чехию, а потом вернешься. Ну, теперь что скажешь?

Керн вдруг почувствовал, что дрожит.

– Теперь закуришь?

Керн кивнул. Уборщик вытащил из кармана пачку «Мемфиса» и коробок спичек.

– На, бери! От Штайнера. Если тебя засекут, я ни при чем. А теперь садись и покури. Дым выдыхай в парашу. Я посторожу за дверью.

Керн сел на парашу, вытащил из пачки сигарету, разломил пополам и закурил одну половинку. Он курил медленно, глубоко затягиваясь. Рут в безопасности. Штайнер начеку. Он глядел на грязную стену, испещренную похабными рисунками, и ему казалось, что на свете нет