Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Тем временем стемнело. Над дорогой стремительно проносились летучие мыши и ночные бабочки. Таможня была ярко освещена. Все старые чиновники были еще на месте. Сопровождающий сдал им Керна.

– Посидите пока у нас, – сказал один из чиновников. – Еще рано.

– Я знаю, – ответил Керн.

– Вот как? Знаете?

– Конечно. Границы – это наша родина.

На рассвете Керн снова был в Пратере. Он не рискнул подойти к жилому вагончику Штайнера, чтобы разбудить его, так как не знал, что произошло за это время. Он бродил вокруг. Деревья яркими пятнами выступали из тумана. Пока он сидел в тюрьме, наступила осень. Он довольно долго стоял перед задернутой серой парусиной каруселью. Потом он приподнял парусину и залез внутрь. Он сел в одну из гондол и почувствовал себя в безопасности от рыскавших кругом полицейских.

Он проснулся, когда услышал чей-то смех. Было светло, и тенты были отдернуты. Он вскочил. Перед ним стоял Штайнер в голубом комбинезоне.

Керн одним прыжком выскочил из гондолы. Он вдруг оказался дома.

– Штайнер! – закричал он, сияя. – Слава богу, я снова здесь!

– Вижу. Блудный сын возвратился из полицейских застенков. Иди сюда, дай на тебя поглядеть! Почему ты не зашел ко мне?

– Я не знал, здесь ли ты еще.

– Пока здесь. А теперь давай завтракать. После еды мир выглядит иначе. Лило! – крикнул Штайнер, обернувшись к вагончику. – Наш малыш снова здесь. Его нужно накормить посытнее! – Он снова повернулся к Керну. – Вырос и немного возмужал! Чему-нибудь научился за это время, малыш?

– Да. Тому, что надо быть жестоким, если не хочешь сдохнуть. И тому, что им меня не сломать! А еще я умею шить мешки и говорить по-французски! И знаю, что от приказа больше толку, чем от просьбы.

– Это уже немало! – Штайнер ухмыльнулся. – Немало, детка!

– Где Рут? – спросил Керн.

– В Цюрихе. Ее выслали. Больше с ней ничего не случилось. У Лило есть для тебя письма. Она – наш почтамт. Ведь у нее одной есть настоящие документы. Рут писала тебе на ее адрес.

– В Цюрихе… – сказал Керн.

– Да, малыш. Это плохо?

Керн взглянул на него:

– Нет.

– Ведь она живет у знакомых. Ты тоже скоро будешь в Цюрихе, вот и все. К тому же здесь становится довольно горячо.

– Да…

Пришла Лило. Она поздоровалась с Керном так, словно он вернулся с прогулки. Для нее два месяца не значили ничего, что стоило бы обсуждать. Она почти двадцать лет жила вне России и видела, как из Китая и Сибири возвращаются люди, от которых десять, пятнадцать лет не было никаких известий. Спокойным жестом она поставила на стол поднос с чашками и кофейник.

– Отдай ему его письма, Лило, – сказал Штайнер. – Ведь он, пока не прочтет, не станет завтракать.

Лило указала на поднос. Письма были прислонены к одной из чашек. Керн вскрыл их. Он начал читать и вдруг забыл обо всем. Это были первые письма, которые он получил от Рут. Первые любовные письма в его жизни. Все, как по волшебству, вдруг спало с него – разочарование, что ее здесь не было, беспокойство, страх, неуверенность, одиночество… Он читал, и черные чернильные штрихи начали светиться и фосфоресцировать… Был на свете человек, который заботился о нем, который приходил в отчаяние от того, что с ним произошло, и который говорил ему, что любит его! Твоя Рут. Твоя Рут. «Боже мой, – подумал он, – твоя Рут! Твоя!» Это казалось почти невозможным. Чем он владел до сих пор? Что ему принадлежало? Несколько флаконов, немного мыла и носильные вещи. А теперь – человек? Целый человек? Эти тяжелые черные волосы, эти глаза! Это было почти невероятно!

Он очнулся. Лило ушла в вагончик. Штайнер курил сигарету.

– Все в порядке, малыш? – спросил он.

– Да. Она пишет, чтобы я не приезжал. Что я не должен опять рисковать из-за нее чем бы то ни было.

Штайнер улыбнулся.

– Чего они только не напишут, а? – Он налил ему чашку кофе. – Сначала позавтракай.

Он прислонился к вагончику и глядел на Керна, на то, как тот пил и ел. Сквозь редкий белый туман пробилось солнце. Керн почувствовал его на своем лице; он почувствовал его так, словно вдыхал аромат вина. Еще вчера утром он хлебал из мятой жестяной миски в вонючей камере остывшее пойло под аккомпанемент пальбы, которой портил воздух бродяга Лео, – это было его любимое занятие по утрам. Сейчас над ним веял легкий свежий ветер, он ел белый хлеб и запивал его хорошим кофе, в его кармане хрустело письмо от Рут, а Штайнер сидел рядом, прислонившись к стене вагончика.

– У тюряги есть одно преимущество, – сказал он. – После нее все кажется чудесным.

Штайнер кивнул.

– Ты, конечно, предпочел бы рвануть отсюда сегодня же вечером.

Керн взглянул на него.

– Я хотел бы рвануть и хотел бы остаться здесь. Я хотел бы, чтобы мы отправились все вместе.

Штайнер протянул ему сигарету.

– Останься здесь пока на два-три денька, – сказал он. – Ты выглядишь измотанным. Тюремная жратва довела тебя до ручки. Подкормись немного. Надо набраться сил, дорога неблизкая. Лучше пару дней подождать, а то ты свалишься в дороге, и тебя загребут. С Швейцарией шутки плохи. В чужой стране надо крепко держаться друг за друга.

– Найдется здесь какая-нибудь работа?

– Можешь помогать в тире. А по вечерам на сеансах ясновидения. Правда, мне пришлось уже нанять одного человека; но два всегда лучше.

– Хорошо, – сказал Керн. – Ты, наверное, прав. Мне надо сначала прийти в себя, а потом отправляться. Я испытываю какой-то ужасный голод. Он не только в животе – в глазах, в голове, везде. Лучше будет, если я немного разберусь, что к чему.

Штайнер рассмеялся.

– Верно! Вон идет Лило с пирогами. Ешь хорошенько, малыш. Я пока разбужу Поцлоха.

Лило поставила перед Керном тарелку. Он снова принялся за еду. Время от времени он ощупывал карман, где лежали письма.

– Вы останетесь здесь? – спросила Лило на своем протяжном, жестковатом немецком.

Керн кивнул.

– Не бойтесь, – сказала Лило. – Вы не должны бояться за Рут. Она выдержит. Я умею читать по лицам.

Керн хотел ей сказать, что он боится другого, боится, что в Цюрихе ее схватят до его приезда… Но он лишь взглянул в темное, затаенное невыразимой печалью лицо русской женщины и промолчал. По сравнению с этой печалью все казалось мелким и несущественным. Но она все-таки что-то почувствовала.

– Ничего страшного, – сказала она. – Пока другой человек жив, не страшно.

Это случилось через два дня, после обеда. К тиру подошли несколько развязных субъектов. Лило