Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

неосторожно голосующую на пустеющей улице. При ближайшем рассмотрении они, не тратя времени даже на переговоры, обиженно уносились в пасхальную ночь. На третий раз повезло: остановилась скромная заляпанная «лада» и усатый Иринин ровесник приоткрыл дверь:

– Вам куда, бабуля?

В ее протянутой желтой руке он сразу углядел развернутую сотенную долларовую бумажку и потому без лишних разговоров кивнул. Пассажирка назвала отдаленную, но известную церковь добавив «Только скорее», – и машина рванула с места ретивей «мерседеса».

Водитель гнал, как мог, но на странную старушку все-таки косил глазом, охваченный ужасными мыслями: «А ну, как доллары ее – фальшивые? Иди рассматривай, в темноте-то! Впрочем, есть признак почти что верный: пиджак у мужика должен быть наощупь в рубчик. А если нет? Не стукнешь же этот одуванчик со злости по макушке – еще коньки откинет…».

– Не беспокойтесь, доллары мои настоящие, – тихо сказала пассажирка.

«Еще и мысли читает. Ведьма, что ли?»

– Да что вы, бабушка, я и не думал…

– Думали, думали… Но неужели ж я нехристь какой – в Светлую ночь ближнего обирать?

– Христос воскресе! – нашелся водитель.

– Ш-ш-ш… – старуха обернулась к нему с загадочной полуулыбкой. – Еще десять минут…

– Успеем, бабка! – вдруг разволновался он. – Вот сейчас проходными двориками скосим – и успеем!

Машина круто свернула в ближайшую темную, как разинутая пасть, подворотню – и запетляла по глубоким дворам-колодцам, где и пешему-то человеку можно от безысходности заночевать. Но водила, очевидно, хорошо знал и свое дело, и тайны странного города, потому что «лада» очень быстро выскочила на маленькую площадь, окруженную липами, со скромной одноглавой церквушкой посередине.

Они успели вовремя: в распахнутых воротах церковной ограды как раз покачивались хоругви, блестели серебряные облачения, а за ними угадывалось волнующее бурление пока притихшей толпы, и один за другим вспыхивали крошечные язычки зажигаемых свечек – выходил пасхальный крестный ход.

Спасибо, – Ирина совала водителю честно заработанный им стольник. Рука его дернулась было в хватательном движении, но вдруг упала.

– Да не надо мне, бабка, твоих денег, – сдавленно пробормотал он. – Чего уж там, праздник-то какой…

Теперь Ирина не торопилась. Стоя смирно, она пропустила мимо духовенство, успев разглядеть немного грустного о. Димитрия, обеими руками поддерживавшего свою блистающую фелонь; кучкой прошедший хор, состоявший сплошь из светлоликих дев, – и только тогда незаметно влилась в бесконечный поток охваченных радостным нетерпением верующих.

Влилась и пошла вместе с ними, лишь через несколько минут осознав, что кругом поют. Ирина прислушалась. Пропели одно и то же раз, другой, третий – она пыталась с лету запомнить слова. Но, когда открыла рот, чтоб попробовать на четвертый раз спеть вместе со всеми, то вдруг яркая боль обожгла ей руку, а рядом началась мелкая суета: это у кого-то вспыхнула пластиковая бутылка, в которой несли свечу, оберегая ее от ветра, и расплавленный пластик, не попав более ни на кого, капнул на руку именно Ирине. Она инстинктивно отерла обожженную руку о плащ, чем добилась того, что содрала застывшую каплю вместе с кожей. Посмотрела: на правой кисти горела овальная красная рана. Кругом извинялись. Люди, обычно сплачиваемые общей идеей, становясь при этом добрее к ее носителям, едва ли не предлагали первую помощь на месте.

Ирина старалась уловить смысл их слов – но вдруг поняла, что сделать этого не может: голоса не просто сливались, а вдруг утратили свое значение. Она не понимала, что ей говорят, поэтому невольно притормозила – и поток с готовностью унес вперед сочувствующих, кругом оказались совсем другие, быстро текущие мимо лица. Тогда она тоже тронулась с места и запела: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангелы поют на небеси…». Сначала Ирина искренне верила, что поет, лишь потом сообразила, что только открывает рот, откуда вырываются сиплые, невнятные, решительно ни с чем не сообразные звуки. Более того, нечто начало происходить с телом: оно теряло чувствительность. Ноги ощущались как отмороженные: они, определенно, были, передвигались, почти слушались – но казались какими-то отдельными, слишком самостоятельными. Ирина поднесла руку к лицу. Она видела, что делает именно это, но не почувствовала ни руки, ни лица. Изнутри поднялась и опала, на миг заслонив собою мир, ледяная черная волна…

Крестный ход тек мимо, плавно огибая умирающую, которая все-таки силилась медленно двигаться. То, что происходило с Ириной, вовсе не напоминало ее болезнь с сопутствующими симптомами; она старалась не обдумывать, потому что в глубине души знала, что это: смерть. Но крестный ход уже втягивался в ворота, толпа запрудила все пространство перед папертью, священники взошли по ступеням, развернулись лицом к пастве перед закрытыми дверями. Ирина тоже, пробралась за ограду, прислонилась к ней спиной уже без мыслей, угасая – и вдруг кругом стройно грянуло: «Воистину воскресе!

Она вздрогнула и во второй раз сумела выкрикнуть вместе со всеми:

– Воистину воскресе! – но обнаружила, что слова ее звучат иначе, чем чужие – более значимо, что ли…

Потом кричали еще и еще. Открылись двери, в них сразу образовалась пробка; кто-то подхватил Ирину под руку со словами: «Не зевайте, матушка, а то затопчут», и буквально внес ее в церковь, а она при этом не знала, касается ли ногами земли… Позже Ирину сажали в уголке на скамейку, шугая оттуда успевшую разместиться с комфортом молодежь – и там оставили.

Раньше, в клинике, зная умом, что положение ее безнадежно, Ирина пыталась представить себе минуты, когда действительно станет умирать. Как это будет? Оглушенная наркотиками, она просто заснет и не проснется? Или, наоборот, находясь в сознании, увидит, как медленно потухает вокруг свет, ускользает сознание, спутываются мысли? А может (об этом думалось с усмешкой), в ногах постели встанет некое существо, протянет руку, она отделится от самой себя и последует за ним туда, где все-таки нет тьмы? Или ее затянет в банальную черную воронку, о которой столько написано?

Но никуда не затягивало, никто подозрительный не являлся, свет не гас. Наоборот, постепенно теряя чувство тела, Ирина чувствовала, как обостряется восприятие, ярчают, а не меркнут окружающие краски, отчетливей и объемней становятся звуки. Она слышала и могла выделить каждое слово хора, хотя раньше, когда из любопытства заглядывала в церковь, пение сливалось для нее почти в музыку, давая возможность разобрать только «Господи, помилуй».

Молиться Ирина не умела вовсе, лишь наспех обученная о. Димитрием «Отче наш» и Архангельскому обрадованию, и теперь только могла шептать иногда «Воистину воскресе…» – причем голос свой слышала будто со стороны. Наконец,