Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

– Хорошо, да… – и встрепенулась: – Благословите, батюшка! – она растерянно встала перед священником.

О. Димитрий сразу деловито обучил новообращенную, как складывать руки, благословил, проверил, твердо ли она усвоила способ правильно творить крестное знаменье, и, распрощавшись, удалился твердой размашистой походкой: он был очень горд и счастлив, что сподобил его Господь вернуть в Его разбредшееся стадо еще одну бестолковую овцу-потеряшку.

– Сами-то дойдете обратно? – услышала Ирина рядом чей- то голос.

Она тяжело повернулась и увидела медсестру Ларису Васильевну, замершую перед ней в стойке готовности. Собрав все силы, Ирина решительно отклонила помощь:

– Попробую, – тихо, словно хрусталь перед собой неся, двинулась в обратный путь, а сестра плелась сзади с явным намерением подстраховать, если что: утром она получила полтинник и теперь отрабатывала.

Доковыляли до палаты. Больная уж было ступила за дверь, как вдруг Ларису Васильевну осенило:

– Ирина Викторовна, миленькая! Вы ж в понедельник нотариуса хотели – так он здесь уже! В триста пятнадцатой сидит, родственник чей-то, бумагу оформляет! Может, позвать его и к вам?

И тут она стала свидетелем необычайного явления: привычно темное, невыразительное лицо с парой мрачных глаз в один миг не то что озарилось – вспыхнуло! За какую-то секунду на нем неуловимо сменилось несколько недоступных выражений, словно шла острая, жгучая, болезненная борьба.

– Вот как, значит… – как бы внутрь себя проговорила смертница, явно и мучительно волнуясь, и, как по приказу, будто вмиг сжала сама себя в кулак. – Пригласите, – прозвучал ее обычный, отчетливый и повелительный голос.

И она закрыла дверь перед носом медсестры.

В результате этого короткого разговора, в то самое время, когда за четверть часа до окончания впуска посетителей, нарядная, в меру веселая и ласковая Юля входила к тете в палату, с ходу распахивая объятия – все было уже кончено: один экземпляр только что подписанного и заверенного по всем правилам завещания покоился у Ирины в тумбочке, вложенный в зеленую тетрадку, а другой в дипломате нотариуса ехал в машине, чтобы в понедельник лечь на полку нотариальной конторы.

Но Юля этого не ведала, потому что Ирина, пожалев ее, не захотела ничего рассказывать заранее: «Что уж теперь… Узнает еще…» – и, немножко чувствуя себя Иудой, расцеловалась с племянницей. Сегодня она получила в подарок большую коробку птифуров – лакомства, вызывавшего у нее с самого детства чувство, сравнимое только с нездоровой похотью. Раньше она могла, не моргнув глазом и не заболев животом, в один присест умять такую коробку, сожалея лишь о том, что та маловата. Но теперь дело обстояло иначе: глядя на соблазнительно открытую Юлей упаковку, вдыхая сладкий, жирный запах, воскрешавший в памяти что-то волнующее, трепетное и светлое, она почему-то не торопилась приняться за угощение…

Ирина знала, что это уходит жизнь, а вместе с ней – и все символы плотских радостей загодя стираются, перестают быть привлекательными и желанными…

А Юля сегодня не зря нарядилась с особенным старанием: именно в эту ночь дежурил один молоденький смазливый доктор. Всегда во время Юлиных приходов он очень убедительно стрелял в ее сторону большими плюшевыми глазами и приглашающе лыбился, полагая, очевидно, что может прельстить стройную коллегу-красотку своей стерильно вымытой особой.

В ординаторской, выйдя от тетки в десятом часу, Юля грузно, словно придавленная непосильной ношей, опустилась на стул перед осоловелым от радостного предчувствия эскулапом. Она подняла на него трагическое лицо, как бы дрожащее от невыплаканных слез – и молодой дурак сразу почувствовал себя сильным, красивым и надежным мужчиной, призванным утешить, как получится (чем больше, тем лучше) убитую горем хрупкую беззащитную девушку.

Юля тяжело выдохнула, горько кривя рот:

– Умирает тетя… Не могу больше. Не могу, – она выдохнула еще раз, сглотнула, и в глазах проступило настоящее отчаянье.

«Плохо дело, – подумал доктор. – Если она в такой печали, то ее, пожалуй, сегодня ничем не проймешь».

– Вы очень ее любите? – сочувственно спросил он.

Юля придала своему лицу такое выражение, какое видела в кино у актеров, когда они изображали мужественных героев, стойко переносящих страшное, непоправимое несчастье.

– Как мать, – она скомкала губы, и взгляд ее стал неподвижным. – С детства со мной. На ноги поставила. Образование дала. Личной жизнью пожертвовала. Сирота я, с пяти лет… – в голосе засквозили с трудом сдерживаемые рыдания.

– Но, коллега, – решился доктор. – Сами, как врач, знаете: помочь нельзя… Остается только ждать. Мужайтесь – что тут скажешь…

Юля скорбно наклонила голову:

– Да. И у меня к вам, коллега… Как вас, простите, по имени-отчеству? Юрий Юрьевич, у меня к вам огромная просьба. Как у врача к врачу.

– Все, что могу! – с готовностью подскочил он («Телефон точно даст»).

– Я боюсь ее сейчас оставлять… Все не могу отделаться от страха, что приду завтра, а она… – Юля перевела дыхание, изображая, что колотящееся сердце не дает ей говорить. – Ну, вы понимаете… Так вот, мне хотелось бы быть, если что – рядом. Если она начнет… Хоть в глаза ей последний раз посмотреть… Закрыть их. У меня предчувствие сегодня, а мы с ней всегда… Вам не понять. Были связаны словно какими-то нитями. И вот теперь я чувствую… Словом, я вас прошу: разрешите мне где-нибудь в коридоре…

Такое вдохновенное вранье у Юли получилось впервые в жизни и, при всей его пошлости, оно не могло не дать результатов.

– Зачем в коридоре?! – вскричал тронутый историей сиротки Юрий Юрьевич. – Я вам открою кабинет заведующего! Там диван! Одна будете, располагайтесь, как вам удобно!

– Да. Спасибо. Я ложиться не стану. Я буду каждый час подходить к ней и смотреть. И если вдруг…

– Будите меня! Сразу будите меня! – преданно предложил врач.

А в палате любимой тетушки в половине одиннадцатого начали происходить любопытнейшие вещи. Птифуры были не тронуты. Даже запах уже не дразнил Ирину –вероятно, она принюхалась. Но больная проявляла все стереотипные признаки беспокойства: охваченная необычным томлением, она ворочалась, сжимала и разжимала руки, ей не лежалось, не спалось. Зеленая тетрадка была заполнена до корки – дело отпало само собой. Оглушенная вечерней порцией наркотика, замерла и боль. Болезнь ощущалась только как присутствие большого инородного тела в организме – твердого, тугого – казалось, при желании, можно нащупать его границы… Не жилось больной, не елось, не отдыхалось. Не думалось даже. И, свесив руку с