Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

с ней пить не буду. Я просто заберу свою сумку, шляпу и перчатки – и пойду домой, потому что распивать с этой пустой самочкой может только ненормальная. Больше я никогда не подойду к ней в школе – и пусть думает, что хочет. А что касается его, то… Да что я, правда, в уме порешилась, чтоб забивать себе голову этой пошлой пародией на Печорина?! Смех, да и только…

Наверх я собралась, как порядочный человек, ехать в лифте. Но он упорно отказывался вызываться: очевидно, подростки устроили там праздничные катания, притом, что на сей раз уже я едва не была сбита с ног мчавшимся вниз семипудовым мужиком, волокшим, вдобавок, за собой два битком набитых чемодана. На поезд, вероятно, спешил, бедолага…

Я толкнула входную дверь, по обещанию не запертую Ирой. Вошла в маленькую прихожую. Остро помню свет настенной лампы у зеркала, мягко зеленый из-за оттенка стеклянного колпака.

– Ира! – крикнула я в направлении кухни. – Ты извини, тут такое дело, мне сейчас уйти придется!

Одновременно я искала глазами свой верный изящный портфель, смутно удивляясь, что не нахожу его.

– Ир, ты куда мою сумку положила?

Но в квартире стояла тишина. Живая тишина из той породы, что по неизвестным причинам вызывает ужас.

– Ира? – я двинулась по коридору, с каждым шагом внутренне убеждаясь, что происходит нечто очень страшное; голос сам собой приобрел тот тембр, с каким говорят в минуты великих потрясений. – Ира? Ира, ты дома?

Дверь в гостиную я открыла тихо, еще не вполне паникуя: у меня мелькнула мысль, что хихикающая идиотка решила произвести дурацкий розыгрыш. В гостиной не было ничего, кроме абсолютного порядка.

– Ира, перестань шутить, мне нужно идти, – безуспешно пытаясь придать голосу строгость, говорила я, подходя к двери спальни.

Положив пальцы на дверную ручку и нажав на нее, я замерла: мне почудился странный звук – что-то вроде капающей воды, только громче…

– Ира… – прошептала я. – Что случилось?..

Вопрос был безнадежно глуп, потому что, вместо того, чтобы его задавать, следовало просто толкнуть дверь и войти. Но я решилась на это не так скоро, а до этого, припав к двери телом, взывала:

– Ира… Ирочка… Что с тобой? Ты слышишь меня?..

Но Ирочка не слышала. Она полулежала на полу, уронив голову на низкий столик у кровати. Волосы, выкрашенные на этот раз в серебристо-платиновый цвет, слиплись от почти черной крови. Кровь собралась в густую лужу на столике и медленно, с перерывами, тяжело капала на пол, в другую лужу, где валялась чугунная статуэтка, изображавшая скалу с грустной девушкой и разбитым кувшином. Статуэтка выглядела как-то не так, как я ее запомнила, но об этом некогда было думать, потому что рядом с кровавой уже не лужей, а набиравшим скорость ручейком валялось то, чем она была в действительности убита.

Тот, кто хотел облегчить мне исполнение ранее задуманного, не успел догадаться, что я перерешила…

Было следствие, меня допрашивали. Имевшие место факты я выложила без утайки. Если и были у следователя какие-то подозрения, то ему пришлось быстро от них отказаться, потому что преступник вскоре сам попал в лапы милиции, когда пытался сбыть Ирочкины выходные туфли у входа в универмаг. В логове у него обнаружили практически все, вынесенное из квартиры: в основном одежду, обувь, шкатулку с украшениями и – мой портфельчик. Убийца – асоциальный тип – ничего не скрывал. Да, поднимался на знакомый чердак, чтоб там выпить. Увидал приоткрытую дверь, заглянул наудачу. Обнаружил, что в квартире только одна молодая женщина. Она была в спальне, стояла у открытого шкафа. На шкафу увидел статуэтку из чугуна, схватил ее… Убивать не собирался, думал легонько стукнуть, чтоб оглушить. А статуэтка оказалась из папье-маше, легкая-легкая… Он ее отшвырнул, и она лопнула… Женщина так визжала, что могли сбежаться… Надо было ее как-то унять. Он не соображал, что делает, только хотел, чтоб она затихла… Достал из кармана нож, хотел пригрозить, но женщина еще громче разоралась… Тогда он схватил ее за волосы и полоснул по горлу… Только чтобы молчала… Она упала на колени, головой на столик… Захрипела… Да, тут он понял, что убил… Но дело-то уж было сделано… И вообще он «под мухой» находился… Решил, что не зря же зарезал, надо и поживиться наскоро… Под шкафом два чемодана нашел… Напихал в них что попало… Шкатулку с трюмо прихватил, в прихожей – портфель с полки… И побёг… По дороге бабу какую-то чуть с ног на лестнице не сшиб… Прибежал к себе едва живой… Раньше-то без мокрухи обходился… Попутал бес окаянный…

Преступника судили, дали пятнадцать лет. На суде весь наш коллектив обливался слезами, как и раньше на похоронах, идя за гробом, где лежала Ирочка в том самом платье с необычной отделкой, в котором готовилась где-то блистать, а я так и не вспомнила, где…

Мой бывший возлюбленный и правда пришел ко мне вскоре после похорон. И оба мы удивились равнодушию, с каким я его встретила.

Итак, друг мой, я – убийца. Самый идеальный из всех, когда-либо существовавших в природе.

…– Ну вот, приятно посмотреть! – радовался о. Димитрий, выходя из палаты. – Вещь какая великая и – страшная: вы ведь теперь безгрешны. Как есть – безгрешны, Ирина Викторовна, раба Божия Ирина.

– Совсем-совсем? – после недели почти постоянного лежания Ирина впервые поднялась и провожала теперь священника по коридору.

Он шел медленно, приноравливаясь к ее тихому шагу, и вдруг поймал себя на шальной мысли: «А что! "Едино крещение во оставление грехов"… Болезни по грехам даются, а она теперь все равно что святая… Непорочная… Вдруг возьмет – да и выздоровеет?! От рака в последней стадии, а?! Дивны дела Твои, Господи! Бывают же чудеса… Ведь недаром же встала сегодня, а раньше-то еле шевелилась!». Он твердо ответил:

– Совсем-совсем. Из купели вышли – как новенькая. И Ангел-хранитель к вам теперь приступил. Вот и Пасха завтра, Светлое Христово Воскресенье, я приобщить вас приду, поздравить… Видите, как вам сразу после таинства полегчало!

Ирина остановилась, сосредоточенно посмотрела вперед, поджав губы. Потом сказала:

– Нет… Не успеете уже. Да, вот еще… Если все-таки успеете, то тетрадку завтра и отдам. А нет – в тумбочке у меня лежит, зеленая. Вам адресована…

– Ну вот, глупости, «не успею»! – обиделся о. Димитрий. – Теперь только и жить, с крестом-то. На Бога уповайте, и все будет хорошо…

Сделав