Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

– Кто бы мог подумать… Лежачая… И ведь как все хорошо сегодня было! Батюшка приходил, окрестил ее… Она даже вставала, провожала его… Я, грешным делом, и подумала: не к добру это, бодрость такая. Так часто бывает: лежит-лежит и вдруг встанет… И в тот же день умирает… Это уж как закон… А потом нотариуса к ней водила… Подписывали там что-то, бумагу какую-то, не знаю…

Юля остановилась как вкопанная и глянула на медсестру как бы оледеневшими глазами. Рот ее хлопал, будто у засыпающей рыбы, губы долго не слушались, но, наконец, она одолела несколько слов:

– Как вы… сказали… Кого… водили?..

Лариса Васильевна уже испугалась, что сморозила лишнее, но не сумела вывернуться, и ей пришлось все честно выложить.

Несколько секунд после этого она простояла с зажмуренными глазами, потому что во время краткого рассказа ей показалось, что ее сейчас ударят – и не просто так, а может быть, даже насмерть. Но когда она решилась посмотреть, то сумасшедшей посетительницы уже не было рядом, лишь слышно было, как, удаляясь по лестнице, быстро цокают ее каблуки.

Постояв и покачав головой, Лариса Васильевна инстинктивно направилась в эпицентр взрыва – пустую палату. Там уже горел яркий свет, и у двери, прислонившись спиной к косяку, стоял молодой онколог Юрий Юрьевич. Следующее, что увидела давно сбитая с толку медсестра, была наполовину пустая коробка птифуров на полу, а рядом с ней на спине, подняв вверх четыре закоченевшие скрюченные лапки, валялась омерзительная дохлая крыса…

Сестра прикрыла было рот ладонью, чтоб не вскрикнуть, но потом быстро вспомнила, что она медик и ей брезгливость выказывать не полагается. Чтобы оправдать свое невольное движение, она авторитетно изрекла:

– Обожралась и сдохла, – и храбро шагнула вперед, намереваясь поднять коробку.

– Не трогать!!! – вдруг барсом прыгнул к ней врач.

Лариса Васильевна отшатнулась, второй раз за эту ночь смертельно испугавшись. Доктор выпрямился, обернулся к ней. Было заметно, что он дрожит самой настоящей «крупной дрожью» и изо всех сил старается как-то придать своему срывающемуся голосу подобающее врачу хладнокровие:

– Лариса Васильевна. Крыса – не может. Не может «обожраться и сдохнуть». Это не то животное. И потом, – он нагнулся, приглашая сестру сделать то же самое, – взгляните… На пасть – взгляните…

Она вгляделась и заметила, что оскаленная пасть мертвого зверька полна черной свернувшейся крови…

– О, Господи… – прошептала Лариса Васильевна,

– Она околела от чего угодно – но не от обжорства… – тоже перейдя на шепот, подытожил врач.

Некоторое время они молча стояли посреди ярко освещенной палаты – пока по коридору не зашныряли проснувшиеся от непривычной суеты больные, все норовя заглянуть в приоткрытую дверь. Все думали об одном: еще кто-то умер…

Юрий Юрьевич спохватился первым. Да он уж и оправился от шока

– Вот что, Лариса Васильевна. Закройте дверь и оставайтесь здесь, – (по ее лицу пробежала кислая гримаса), – и никого, кроме меня не впускайте. Ни-ко-го, поняли?

С тех пор, как в клинике появились платные палаты и услуги, медперсоналу приходилось не единожды сталкиваться с милицией – пару раз вызывали, а чаще – сама приходила: клиенты периодически попадались с криминальным оттенком, иногда становясь жертвами родных мафий прямо будучи на излечении…

Поэтому номер районного отделения Юрий Юрьевич набрал на память и, по счастью, сразу попал на знакомого дежурного. Обменялись приветствиями. И, задыхаясь от дотоле неизвестной гордости, будущее медицинское светило поведало в трубку:

– Слушай, Сань, тут у нас такие дела творятся…

Ирина даже не думала о том, что выбраться ночью из старательно охраняемой клиники может оказаться делом трудным. Она просто шла и шла вперед – по лестнице, по коридору, потом заблудилась и некоторое время мыкалась между двумя слабо освещенными вестибюлями и, наконец, наугад попала в приемный покой. Там она еще немножко поплутала среди каких-то проходных кабинетов, в каждом из которых имелось по кушетке, застеленной ярко-оранжевой клеенкой, и вдруг сообразила, почему эти кабинеты проходные: с одной стороны, еще «с воли», человек попадал в некое чистилище, где с ним проделывали неведомые и страшные манипуляции, а потом обратного пути уже не существовало. Через другую дверь человека уводили или увозили в недра клиники – преисподней, конечно, со всеми атрибутами… Не предполагала Ирина и того, что может где-то утратить последние силы и упасть: она твердо знала, что сил хватит ровно на задуманное – не больше, не меньше. Более того, с каждым дерзким шагом она словно укреплялась телом. Оно слушалось гораздо охотнее, чем не то что днем, но даже только что, в палате.

Беглица попала в странное помещение, огороженное кругом стеклянными перегородками с нумерованными окошечками, как на почте. В одном из окошечек сиротливо торчал понурый белый колпак, никак не прореагировавший на Иринино тихое появление. Зато встрепенулся, оторвавшись от яркого журнала, охранник в черной униформе и лениво вопросил:

– Куда?

– Туда, – твердо ответила Ирина, направляясь к выходу.

– А-а, – понял, наверное, охранник и опять углубился в увлекательное чтение: ему было велено «не впускать», а насчет «не выпускать», очевидно, ничего не указывалось.

Так больная оказалась на свободе. От свежего ночного воздуха сразу легко закружилась голова, как от новой порции наркотика. Вход находился на возвышении, вниз вел пологий пандус – для удобства въезда машин, конечно, – но Ирине показалось, что лучше б были ступени. Спускаться по пандусу пришлось с большой опаской: все как-то не удавалось соразмерить длину шага. Появился даже смутный страх как-нибудь неудачно превысить скорость движения и глупо разогнаться, как в детстве с незалитой горки. Но все обошлось, и вскоре Ирина неторопливо шла по ровному асфальту к железным воротам. В будке у ворот тоже дремал охранник; он проводил женщину мутным взглядом, пришел к выводу, что она навряд ли заложила бомбу, и потому вновь безмятежно опустил тяжелую голову на стол. Теперь нужно было как-то добраться до намеченной цели, да и время поджимало: справа, от невидимой за домами церкви, уже вовсю летел призывный трезвон…

Даже в том приподнятом состоянии духа, в каком находилась Ирина, она сообразила, что уповать на общественный транспорт – безумие. Потому, выбравшись на магистраль, где уже начинало спадать вечернее оживление, она подняла руку и так застыла.

Пару раз происходили забавные казусы: перед ней с готовностью тормозили иномарки – одинокие обладатели их, вероятно, принимали в потемках Ирину с ее тонкой фигуркой, за юную девицу,