Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

Зарезать? Но как это делается? С первого раза не обязательно достанешь до сердца, а прелести фонтана крови из перерезанного горла или многократное тыканье в жертву кухонным ножом – удовольствие не для меня.

Тогда я вспомнила про самый простой способ, которым, может быть, было совершено если не первое, то уж точно второе убийство на земле. Речь идет об ударе тяжелым предметом по голове.

Дальше все просто. Мне можно было не заботиться ни о стирании отпечатков пальцев, ни об уничтожении других следов своего пребывания в доме – ибо кого удивит, что подружка забежала в гости к подружке? А то, что мы дружили, ни у кого давно не вызывало сомнений… Мотивов у меня тоже не наблюдалось: даже если б каким-нибудь чудом и узнали о том дне ранней осенью в лесу… Какому нормальному человеку пришло бы в голову, что именно там пустило корни чудище по имени «Умышленное Убийство»! Никто никогда не сможет извлечь на поверхность мою уродливую душу и вычленить из нее месяцы мук и метаний!

И день тот настал.

Но раньше я была введена в святилище – его дом. По всем правилам жанра, мои представления о нем оказались, как нарочно, прямой противоположностью увиденному. Никаких вам рубашек, чашек, ведер и лыж. Стерильность и асептика, как в операционной. Абсолютно безликая и бесхарактерная квартира – можно подумать, что зашел в дом-музей, хотя и там, согласно современной моде, принято создавать иллюзию кратковременного отсутствия хозяев, устраивая мнимый художественный беспорядок.

Выясненное мной психическое помешательство Ирочки еще и на чистоте добавило очко не в ее пользу: определенно, этот вредный элемент следовало немедленно изымать! Орудие убийства оказалось необязательным приносить с собой: оно красовалось прямо на зеркальном шкафу с нарядами и представляло собой чугунную статуэтку, точно копирующую неутешную пушкинскую деву. Что же, она будет единственной, кто оплачет Ирочку, спокойно подумала тогда я. Не приходилось даже придумывать обстоятельств казни, они напрашивались сами собой: нельзя сделать осужденной ничего более приятного, чем попросить ее продемонстрировать туалеты… Далее – взять плакальщицу и обрушить на податливый череп – это уже дело техники. Но, надо сказать, представить себе этот момент я не могла – просто думала, что поступлю так-то и так-то…

Труп пусть находит потом кто хочет, и сразу, конечно, милиция выйдет на меня… Да, была… Да, сидели, отмечали… Конечно, везде заходила… И волос мой… И окурки… Распрощалась и ушла домой… Ужасное несчастье… Невосполнимая потеря… Я, пожалуй, и слезу сумела бы выжать.

…Ирочка поила меня зеленым, с детства ненавистным чаем с тортом, с боем взятым накануне в «Севере», – готовить совершенно не умела, в чем сама застенчиво призналась как в единственном трогательном недостатке. И печенье, и варенье – все было покупное. Мы разговаривали, если можно назвать разговором ее беспрестанное смешливое тарахтенье, для приличия прерываемое моим тоскливым «Да неужели?!». Насколько помню, речь шла о материалах, ателье, какой-то потрясающей отделке, которой выпала честь украсить Ирочкино платье. Она сообщила, что готовится в нем… («Лежать в гробу», – помнится, подумала я, да так оно впоследствии и вышло.)

Пригласить ее к шкафу и убить я могла уже раз сто, но все оттягивала момент: с непривычки не сразу решишься, знаете ли… О чем я думала? Ни о чем. Никаких внутренних истерик, дрожащих рук, раздирающих колебаний. Я вся была ледяная пустыня – без мыслей, чувств и мучений. Такая, какой будет Земля ядерной зимой. Требовался только маленький внешний импульс, чтобы начать. Наверное, я подспудно ждала, чтобы толчок дала сама Ирочка – пригласила бы меня на собственную казнь. Я знала, что рано или поздно она это сделает. И она сделала.

Кокетливо улыбнулась и, словно решаясь на небывалое преступление, понизив голос, проворковала:

– Какие-то мы с тобой, Ирка, правильные… Трезвые какие-то… Ты не находишь? Я, конечно, без мужа себе не позволяю, но все-таки… Муж далеко, не обидится… Может, я сбегаю за чем-нибудь… тепленьким… А?

Я сразу поняла, что это сигнал, именно таких слов и не хватало. Если я собираюсь что-то делать, мне необходимо встать из-за стола и больше – не садиться. Это самое трудное, тут нужен предлог – и вот он нашелся…

– Ты сиди, я слетаю! – выпалила я и, не дав ей возразить, рванулась к двери.

Я только сунула в карман кошелек, накинула пальто и запихнула ноги в боты, не став надевать даже шляпу: нужный магазин находился в первом этаже дома.

– Я не закрываю! – донеслись до меня ее последние слова.

Лунатически выскочив вон, я почему-то не воспользовалась лифтом, а бросилась сломя голову вниз по ступенькам, налетела с размаху на мрачного мужика, тоже предпочитавшего шагать пешком, дико извинилась, подвернула ногу – и градом высыпалась из подъезда. Холодный ветер свирепо толкнул меня в грудь, отмахнул назад волосы. Только сейчас я поняла, что давно пылают огнем щеки – их обожгло морозцем. Я вдруг забыла, куда и зачем шла, и направилась прямиком через оживленную улицу, не обращая внимания на визжавшие кругом тормоза и мат грозивших мне из окон водителей машин. Наверное, в те минуты я на время легонько помешалась, так как понимала, что именно делаю, но с какой целью – того определить не могла и не пыталась…

Опомнилась лишь в каком-то переулке, совершенно не зная, как я в нем очутилась, и куда теперь идти.

Мне было как-то не по-человечески, а по-скотски холодно – так, что в прямом смысле щелкали зубы, а все тело тряслось крупным трусом. Я вспомнила, что хотела сделать: принести Ирочке бутылку, поставить ее на столик в прихожей, завлечь Ирочку в спальню к чугунной деве… И поняла, что делать этого не стану. С меня вмиг спало наваждение, во власти которого я неизвестно как прожила два месяца, и, более того, преступная любовь сразу и без возврата покинула мою душу. Сотрясаясь, я расхохоталась в пустом переулке: «Господи!.. – захлебываясь, повторяла я вслух. – Что я собиралась сделать… Угробить одно… ничтожество… Чтобы получить себе… другое…» – и меня колотило в горячечном приступе внезапного прозрения. Я рыдала и хохотала, прислонившись спиной к глухой стене, мотая во все стороны растрепанной головой и давясь. Так прошло, наверное, четверть часа – и припадок стал утихать.

Я деловито застегнулась, подняла воротник и зашагала к Ирочкиному дому. Никакого вина я