Вскормленная - Мелисса Бродер

Хорошо, что между нами все кончилось сейчас, а не в каком-то неизвестном будущем, когда я вдруг проснулась бы и увидела, что раздулась как бочка, как надувной шар, вращающийся вокруг Земли, и мой разум тоже где-то там, уже не на этой планете, и не может отличить реальность от нереальности. Я же не хочу до такого доходить? Надо, значит, отрезать ее от себя прямо сейчас – и себя от себя тоже, от ошметков бедер, ляжек, рук и всего остального моего раздувающегося тела. Вытащив телефон, я погуглила «Как убить голема».

«В некоторых легендах у этого создания на лбу вырезано слово „эмет“. Оно означает „истина“. Чтобы убить голема, его создатель стирает в этом слове букву „э“, оставляя „мет“. А слово „мет“ значит „мертв“. Вот так умирает голем».

Странно, что так рядом друг с другом: истина и смерть.

Я вытащила на экран номер доктора Маджуб и написала:

«Мне необходимо вас видеть».

Глава сорок восьмая

На следующий день в кабинете Маджуб я заметила, что у нее новый слон: трехфутовая ржавого цвета проволочная статуя возле двери. Я была благодарна, что она согласилась принять меня в субботу, но сам факт, что она сумела так быстро найти окно в расписании, вызывал сомнения в ее квалификации – как обычно.

– Прошу прощения, Рэйчел, – сказала она, листая мою историю. – Я остатки терапевтической глины использовала на той неделе для проработки травмы с другим пациентом. Но ее, должно быть, достаточно легко заказать в интернете. Или, если вы хотите рассмотреть возможность учиться лепке…

– Без разницы, – перебила я. – Только вы должны знать, что ваш этот сеанс арт-терапии мне начисто разбил жизнь.

– Вы хотите поговорить о том, как и почему вы ощущаете, что это было… менее чем полезно?

– Не хочу.

Я не хотела давать ей удовлетворение от знания, насколько я себя распустила. Ведь она же именно этого хотела? Интересно, видела ли она это прямо на мне: 13,5 фунта халы, яичных рулетов, чолнта и лапши?

Мы молча смотрели друг на друга. Наконец я выложила:

– У меня отлично получилась работа с матерью, и сейчас получается! Я уже тридцать семь дней тотально держу границы.

Сообщения от матери прекратились полностью. Если так она пытается меня выкурить из норы, то это получается. Отсутствие контакта вызывает у меня желание с ней связаться куда более сильное, чем когда она каждый день о себе напоминала. А теперь мне страшно, что она от меня совсем отступилась. Все, чего я когда-либо хотела, это чтобы меня оставили в покое. А теперь мне хочется дотянуться и крикнуть: постой!

– Это чудесно, – отреагировала доктор Маджуб. – Я очень рада.

– Я знаю! Но вам пришлось на меня давить, давить с помощью всяких телесных переживаний. Я вам говорила, что мне и так достаточно хорошо. Что это вообще значит – достаточно хорошо? Есть какое-то плато этой хорошести, до которого надо добраться, и где, в общем, можно никогда ничего не менять? Потому что для меня это очень похоже на смерть!

– Видите ли…

– Для нас что, смерть – самое лучшее целевое состояние? Мне начинает казаться, что так и есть.

Я сошла с рельсов. Хотелось как следует с ней пособачиться. Но еще и любопытно было.

– Рэйчел, если вы намереваетесь причинить вред себе или кому-либо другому, закон обязывает меня об этом сообщить. Вы намереваетесь?

Я подумала, как мне хочется взять нож и вырезать себя из себя. Подумала, как молилась, чтобы меня грузовик сбил. Подумала о смерти, об истине и о том, что в некоторых языках они различаются всего одной буквой. И хотела ее спросить, знает ли она об этом.

– Нет, тут нормально. Не думаю я наносить вред ни себе, ни кому-либо другому.

Глава сорок девятая

Когда я вечером подъехала к тротуару у своего дома, там на маленьком грязном газоне стояла Мириам. Я ей говорила, что живу в доме с облицовкой искусственного камня напротив «Доуфи бейгелз», одного из ее любимых магазинов бейглов, на той стороне Пайко. Вот не ожидала, что она тут материализуется.

– Привет? – спросила я через окно машины.

Она стояла, не улыбаясь, через плечо перекинута спортивная сумка. Подняла руку и помахала мне.

– Черт, – буркнула я, включила задний и припарковалась.

Она пришла за моими извинениями, что я не так себя вела?

Сейчас она смотрела в землю, будто там происходило что-то интересное. Я вышла из машины, направилась к Мириам и тут заметила, что она руки сцепила перед собой, и они дрожат. И это дрожь не сверхъестественного создания, а человека.

Отчего мне сразу стало очень неловко.

– Привет, – сказала я пересохшим ртом.

– Привет.

Она все так же не поднимала глаз.

– За бейглами приехала?

– Нет, – ответила она. – Я приехала… извиниться.

– Извиниться? – поразилась я. – Тебе-то за что извиняться?

– Потому что я не сказала тебе всей правды.

У меня легкие будто забыли, что им делать, дыхательные движения утратили автоматизм, и пришлось их обдумывать. Чтобы отвлечься от грозящего удушья, я придумала сюжет фильма. Мириам сейчас сознается, что мы живем в некоторой сюрреальной еврейской легенде. Рабби Йехуду-Ливо бен Бецалеля играет покойный двоюродный дед жены дяди Леви, актер еврейского идишского театра. И рабби, и Мириам посланы моими покойными дедом и бабкой, чтобы привить мне некоторую сионистскую гордость – с помощью ароматизированных сигарет, горячего чолнта и украдкой сорванных поцелуев. Я – Кэри Грант, а Мириам – Эва Мари Сейнт, медовая ловушка. То есть в нашем случае – молочно-медовая.

– Когда ты спросила, можно ли девушкам целоваться, я поняла, о чем ты. И когда ты спросила, целовалась я с кем-нибудь или нет, я, наверное, не была честна до конца.

– Вот как?

– В школе со мной училась девушка по имени Блума Штернберг. Мы были подругами уже давно, еще с младших классов. А в старшей школе мы с ней украдкой бегали в кино, потому что ее родители были строже моих, и ей не полагалось смотреть фильмы, которые не религиозные. Но я ее таскала на классику, и она подсела.

– Ага, – сказала я.

– Я приходила к ней домой, потому что ей ко мне ходить не разрешалось. Ее родители боялись, что у нас недостаточно кошерно, что мы могли не уследить за тарелками, грудинка в молочной чашке, что-то такое – честно, не знаю. Может, они думали, что мы нечисты.

– Вот гады! Как будто у твоей матери дом не безупречен.