Вскормленная - Мелисса Бродер

– Еще какое, – согласилась я, вгрызаясь теперь в стебель лилии. – Ничего, что я их ем у тебя на глазах?

– Давай, не стесняйся, кушай. Я просто хотел тебе сказать: это очень хорошо, что ты доверяешь своим кишкес.

– Кишкес?

– Нутру, чутью, интуиции.

– Доверяю?

– Ну конечно! Ты же им доверилась. В смысле, ты не стала напирать это делать с Мириам, что тоже, кстати, мицва, но в одном ты была права. Ты ей нравишься.

Раздался громкий гудок. Как гудок конца периода в баскетбольном матче, только откуда-то сверху.

– Любит Бог баскетбол, – засмеялся рабби, но вид у него был испуганный.

А гудок загудел снова, и у рабби глаза расширились. Меня охватил ужас от мысли, что все: конец игры. Мне удалось отравиться, и гудок сообщает мне, что скоро я умру.

Я открыла глаза, проморгалась, увидела часы. Они показывали 1:15. Значит, осталась еще минута пятнадцать секунд игры. Потом до меня дошло, что я у себя дома, и то, что я слышала, был не сигнал приближающейся смерти, а сигнал домофона.

Мне стало страшно, и я залезла глубже под одеяло. Домофон зазвонил снова – на этот раз несколько дольше.

Я сбросила одеяло, встала, оскользаясь на гладком полу в шерстяных носках, и прошла к домофону.

– Да? – спросила я досадливо.

– Привет, это Мириам.

Я ее приглашала?

– Секунду! – отозвалась я.

Подтянув носки, я побежала в коридор, но по дороге сообразила. Развернулась и снова вернулась в квартиру.

Кишкес.

Я нажала кнопку домофона:

– Поднимешься ко мне? – спросила я.

Глава пятьдесят первая

Когда Мириам подошла к моей двери, она плакала. Одна слезинка стояла у нее в левом глазу, другая стекала по правой щеке. Они мне напомнили о водяных каплях на лилиях.

– Что случилось? – спросила я. – Тебя обидели?

Я видела, как она подбирает слова, не зная, что сказать. Очень было тяжело видеть, как она плачет, и хотелось утереть ей слезы, утешить.

– Не знаю, – сказала она наконец, вытирая слезы с глаз. – Я как водопроводный кран.

– Может быть, хочешь зайти и что-нибудь выпить?

– Нет-нет, и так хорошо.

– Мне так и стоять с тобой в дверях?

– Ладно, уговорила, – рассмеялась она.

Она сдвинула руки на дверной раме вверх, я потянулась и коснулась ее левой руки своей правой. Потом опустила ее руку вниз и взяла в ладони.

«Этого может хватить, – подумала я. – Просто подержаться за эту, блин, лилию».

Но я, не думая, провела ее внутрь, тихо и осторожно закрыла дверь у нее за спиной. Мне не хотелось пугать ее громкими звуками, неожиданным движением, которые могли бы навести на мысль, будто я чего-то ожидаю. Я отошла к дивану и села. Мириам пошла за мной и села рядом.

– Так что случилось? – спросила я.

Потом взяла снова ее руку и слегка пощекотала ладошку – точно так, как она мне позволила в кино. На этот раз мы были не в темноте, и я видела ее реакцию на все мои действия. Она раскраснелась, я заметила мелкую испарину у нее на лбу и на верхней губе. И стала гладить еще медленнее, мягче.

– Можешь курить, если хочешь.

– У меня сигарет нет.

– Есть никотиновая жвачка, можем ее поджечь.

Она рассмеялась звуком, больше похожим на всхлипывание. Потом свою свободную руку положила на мою.

– Ладно, – сказала она. – Может быть, можно нам целоваться.

Я придвинулась к ней, и наши губы почти соприкоснулись. От ее лица шло тепло, и я целую вечность ощущала его, застыв и чувствуя ее сладкое дыхание. Потом я ее поцеловала. Она тихо охнула прямо мне в губы, делая вдох, а потом медленно вложила мне язык в рот. Я его пососала, будто кусок колбасы, которым она меня по доброте душевной угостила. Мириам застонала прямо мне в рот, в горле у нее что-то щелкнуло, а я все звуки впивала как вино.

И нежно поцеловала ей нижнюю губу, уголок рта, подбородок, потом белую припухлость под подбородком. Здесь я начала чуть ее присасывать, не сильно, ласково, как теленок, пьющий материнское молоко. Потом передвинулась к адамову яблоку, чуть ниже этой припухлости, и присосалась ненадолго там. Мне не терпелось попробовать все ее родинки, но я шла медленно, дразня себя, растравливая, как будто мне предстоит обильный пир.

Сперва я перешла к молочно-шоколадным каплям у нее на шее сбоку, потом продвинулась к капле темного шоколада точно посередине горла. Она издавала звуки, пока я их щупала языком, будто каждое из них было связано с отдельным ее центром удовольствия. И пока я их сосала, это было как будто они – фантомные родинки, вырезанные у меня много лет назад, и я себя ласкаю сосущим ртом. Но только они резонировали не на внутренней поверхности руки, а в зонах наслаждения: горло, грудь, клитор.

Мне не терпелось снять с Мириам блузку и насладиться этими тяжелыми грудями. Вылизать ее вдоль живота вниз, до самой промежности, ощутить вкус этой женщины в целом. Но я не решилась идти ниже этой центральной родинки, ни на дюйм, хотя уже сама была мокрая, еще мокрее, и пульс тяжело стучал. Голова мутилась от желания, оно ослабляло меня, но я все равно могла еще. И я не отрывала губ от ее шеи, медленно перемещая руки к ее грудям, накрывая ладонями все, что можно было через рубашку. А она была у меня в руках и вываливалась из них. Это был осязательный рай.

Она была бесконечной планетой с таким количеством разных территорий, где можно ставить базовый лагерь и совершать исследовательские экспедиции. Будь у меня вечность, я бы все равно не исследовала ее до конца. А она вздрагивала от каждого моего прикосновения, а я хотела дать ей почувствовать еще сильнее, чтобы мы обе разогрелись еще жарче.

Не снимая и не расстегивая одежды, я щипала ее соски сквозь ткань, стискивала груди сильнее, пальцами кружила по ареолам сосков, будто ласково доила ее руками. И могла поклясться, что слышу запах ее промежности, земной и сливочный, как прохладный подвал, дышащий меж ее ляжек. И вдруг она отстранилась.

– Поздно уже, – сказала она, и у нее на губе еще блестела моя слюна. – Кажется, мне пора.

Я хотела сказать: «Оставайся у меня! До утра!»

Но вместо этого только поцеловала ее в лоб и в каждый закрытый глаз.

– Но ты же вернешься? – спросила я.

– Ох, Рэйчел, – сказала она как-то грустно. И замолчала. – Да, – сказала она после паузы. – Я вернусь.