Вскормленная - Мелисса Бродер

Ее лицо озарилось от осознания перспективы.

– Да! – сказала она. – Я думаю, что завтра смогу.

– Ну и хорошо, – ответила я, гладя ее волосы.

Потом я проводила ее до дверей и еще раз на прощание приложилась губами к ее губам.

«Люблю тебя», – произнесла я беззвучно прямо ей в рот.

Если я не любила Мириам, если это было чистое влечение, то, значит, никогда мне было не узнать, что такое любовь, но и бог с ней тогда.

А когда Мириам ушла, я опустилась на колени и коснулась лицом пола.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – сказала я непонятно кому.

Я даже не знала, должны ли евреи опускаться на колени для молитвы. Но меня переполняла благодарность.

Глава пятьдесят вторая

Я пила на офисной кухне «Липтон», потому что «Харли-н-санс» Ана мне не предложила. А «Липтон» был чертовски хорош. Я и забыла совсем, как я люблю «Липтон».

– Кажется, ты довольна, – с подозрением сказала Ана, дуя на чай.

– Господи, да разве можно такое человеку говорить!

– Я серьезно, – сказала она.

И это было правдой – я не могла скрыть радость. Перемена во мне была очевидной. Я налила в чай молока, положила нормальный сахар, и много, и размешала во что-то вроде милкшейка порывистым, но все же круговым движением. Еще были какие-то остатки песочного печенья, недоеденные на совещании. Я одно взяла, макнула в чай и откусила.

– Хороши? – спросила Ана, наморщив нос.

– Неплохи, – ответила я.

– Так, ты довольна, – заключила она. – А теперь скажи мне почему.

– Без особой причины.

– Ладно, не морочь голову. Это никак не связано с одним человеком?

– С Джейсом? – спросила я шепотом. – Нет, я с ним не виделась.

Вид у нее был разочарованный.

Про Мириам я боялась заикнуться. Никогда не говорила Ане, что мне нравятся женщины. Подозревала, что она это примет не слишком хорошо. Засмеялась бы, наверное, и сказала, что я просто пока еще такую фазу прохожу. И даже могла бы позлословить насчет Мириам. Но мне жаль было, что я не могу ей рассказать, что происходит. Мне бы хотелось, чтобы она меня понимала.

Моя мать тоже никогда меня не понимала, и не потому, что я ей не давала такой возможности. Возможностей я давала ей много. Грустнее всего было, что она вроде бы и не хотела меня понимать, абсолютно не хотела знать, что у меня делается в голове. Даже знаю, приходило ли ей в голову, что у меня есть какой-то внутренний мир, что я существую как реальный человек. По временам мне казалось просто невозможным, что она меня родила. А иногда совершенно понятно было, что я внутри у нее прожила очень долго. Это объясняло, почему она во мне видит лишь продолжение себя самой.

Сейчас со стороны матери было полное молчание, без общения. И все же она оставалась во мне: ее голос, ее чувства, ее страхи, ее идеалы еды, тела, мира, женщин и мужчин. Она давным-давно внедрилась в меня на клеточном уровне, распространилась по органам – сердце, мозг, так, что невозможно было различить, что ее и что мое.

Я задумывалась: где та черта, когда пора перестать обвинять мать за те мысли, которые думаешь ты? Я как-то думала, что уже до этого доросла, потом дорастала снова. В девятнадцать, в двадцать я решала: «Окей, этого уже хватит. Ты взрослая, и за свои мысли отвечаешь сама». В двадцать один: «Я это переросла». В двадцать два: «Я понимаю, почему она так поступала». В двадцать три: «Я прощаю». В двадцать четыре – вот это вынужденное молчание. А что дальше?

Объявить себя освобожденной – это одно. А претворить свободу в действие – другое. Даже идея свободы вызывала у меня тошноту, головокружение, ощущение потерянности в бесконечности, в отсутствии стен. Мне просто страшно было плыть – свободной, но одинокой. Мои подсчеты, как бы ни изолировали меня от людей, но служили мне спутниками. В той ректифицированной жизни у меня были правила, границы, система ради определенности – пусть даже идея человеческой уверенности посреди бесконечной загадки существования сама по себе ложна. Мне нужны были стены. Хотелось мягких, похожих на материнскую утробу, но и ледяной свод устроит. Построить этот свод помогала мне мать, но теперь я сама по себе.

Глава пятьдесят третья

Я хотела к приходу Мириам выглядеть небрежно-красивой. Оделась для этого в короткую черную юбочку и маечку, наляпала жидкой помады, а обувь надевать не стала, будто просто болтаюсь по дому после работы. Свою похоть я завернула в более мягкое чувство влюбленности, увлечения, и меньше ощущала тогда свою вину, что хочу ее. Но сердцевиной этой конструкции была явная похоть. Все от нее промокло.

Я толком не знала, как надо быть соблазнителем – тем, кто уверенно приближается к другому или бесстрашно заманивает его туда, где начнется действие. В моих соблазнительских фантазиях об Ане это все было так просто! Она была призраком, а призраки статичны. Куда сильнее робость и меньше уверенность, когда имеешь дело с теплым трепещущим телом другого человеческого существа, которое в любой момент может мне дать отлуп.

Юбку и майку я надела сознательно, потому что знала: в этом костюме я смотрюсь стройной. Мне хотелось это свое свойство подчеркнуть, напомнить Мириам, какая я была и какая она была в этом старом как мир соревновании женщин. Мне как-то уютнее было соблазнять из этой позиции. Если мне предстояло быть уязвимой – выразить, что я ее хочу, значит, надо при этом быть в чем-то победителем. Превзойти ее в чем-то другом, чтобы не бояться быть уязвимой.

Но когда Мириам ко мне пришла и сказала, что у меня «реально классный вид», я пожалела, что устроила этот маленький конкурс. Я просто восхитилась ею и тем, что у нее хватило мужества такое сказать.

Я ее хотела уязвить собственным телом, демонстрацией наших различий. А теперь мне хотелось, чтобы ей стало уютнее.

Я предложила ей кошерного вина, которое называлось шардоне «Барон Герцог, Калифорния», и этикетка в винном магазине говорила, что оно «отлично веселит». Потом мы сели рядышком на диван, и Мириам мне рассказала, как прошел день в «Йо!Гуд».

– Вяло. Я почти все время торчала снаружи, перекуривала. Да, ну, конечно, у нас кончились стаканчики «чуть побольше», потому что этот недотепа-родственничек забыл их заказать.

– Сама ты «чуть побольше», – ответила я, целуя ее в щеку.

Почему-то отношение у меня к ней стало защитно-покровительственное, даже