Несостоятельность освободительных движений - Алексей Викторович Дьячков

Рыбаки молча уступили сома – никто не хотел конфликтовать с очевидными каспийцами, а ёбаный сом всё равно никуда не денется.

Рыбу затащили в сарай и бросили на пол. Ножом Коля отхватил ей анальный плавник и сказал, что колышком хорошо бы приткнуть обе соминые челюсти к земляному полу, и Абросимов дал ему свой карандаш – стоял и смотрел, как безрукий управляется с рыбьей пастью, а потом лёг рядом с мокрой и прохладной рыбой. Он провёл рукой по её гладкой и липкой коже от хвоста к голове – жабры оттопыривались и снова опадали.

Теперь мир остановился и был видим в любой своей части – в нём не осталось ничего необыкновенного. Абросимов не собирался таскать водку Сергею Арсентьевичу. Стоило хоть про это подумать, и мир дёрнулся, вернулся к своему привычному движению. Абросимов снова не мог перехватить свои мысли, как будто он снова был в яме, пока её отвесные стены не превратились в крутой берег над Волгой. В меридианально текущих реках, классически подтверждался закон Бэра, сформулированный им в 1857 году. Он вполне объяснял обрыв под Замьянами, но крутые стены вырытых человеком ям были вне какой-либо конституции. Такие формы вообще в природе невозможны, если только это не карст.

Абросимова позвал Коля – на его голове блестели капли пота, они скатывались на лоб и в ямку. У него не выходило, и он просил пососать ему. Абросимов вертел в руках карандаш – когда закончил с рыбой, забрал его – можно ткнуть им в Колину ямку, или предложить подвязать карандаш к члену в трёх местах, добившись таким образом его выпрямленности. Он почти сказал – пусть сом у тебя пососёт. Но так же не сделал и не сказал, ни первого, ни второго. Он находился вне контакта с Колей, и не остановленная мысль не могла объяснить необходимость произведения этого действия или произнесения этих слов. Абросимов молча собрал вещички и пошёл мимо оставившего свои просьбы Коли.

Через два-три километра после замьянской околицы Абросимов сошёл в Волгу и переплыл её. На левом берегу он заночевал, а утром двинулся в глубину Волго-Ахтубинской поймы. В пути много петлял – иногда не хотел плыть и гораздо меньше был увлечён движением на север.

В книжке с кроссвордами было ещё несколько чистых листочков, наверное, их вставили для заметок пассажиру, который купит её, отправляясь в дорогу. На этих листочках Абросимов сделал записи:

«Есть такого рода случаи, что, став однажды их свидетелем, бываешь так сильно удивлен, как только можешь включить смысла в это понятие. И потом уже, по прошествии времени, не перестаёшь удивляться взволновавшему тебя событию.

Было такое и со мной: я расхаживал по ущербным пойменным дубравам и осинникам целыми днями, а ночью засыпал на случайно выбранной поляне или совхозной противопаводковой обваловке. Ходил то там, то сям – осматривал урочища, выгребал тину из водоёмов и оценивал разнообразие видов насекомых, отрезал ноги у крупных лягушек, собирал грибы, делал вид, будто ничто не ускользает от моего внимания.

Я избегал населённых пунктов, полевых станов, зон отдыха, насосных станций и путей сообщений – я понимал, что-то всегда бывает только вместо чего-то.

Однажды я оказался неутомимым Ахиллесом, когда, присев для дефекации, увидел перед собой черепашьи кости – черепные, конечностей, позвоночные хвоста и шеи, пластрон и карапакс. Черепаха, от которой я убегал, а теперь по круглой Земле вернулся, умерла, двигаясь – её в дороге ели муравьи, как порой грызут меня сомнения. Черепаха как карета, в неё-то как раз и запрягают муравьев, и она перемещается из округи в округу. Я заночевал в нескольких шагах от этого места – всю ночь курил, вглядываясь в треугольники неба между кронами деревьев, в выбеленный дождями карапакс складывал окурки.

В следующий вечер я наткнулся на просёлочную дорогу и хотел быстро её пересечь, но по обочине шёл широкий и большой глубины ров, вынужденный долго идти вдоль этой канавы, я ругался и полностью изнемог. Когда же, наконец, я споткнулся и упал, то оказалось, что канава – видимость. Я будто повис над нею, но тело и члены знали о тверди под собой. Уперев глаза вниз, я видел дно на человеческий рост ниже себя. Испугавшись, я не стал входить в понятие о происходящем – перекатился надо рвом, встал и перебежал дорогу.

Скоро под определённым деревом мне показалась кошка – было уже темно и полностью исчезли цвета предметов, кошка же была заметно рыжей, хотя я уверен, что это не было флюоресценцией. Я назвал её Огнёвкой и, помня о своей слабости, не стал с ней шутить, пробормотал подходящее колдовство, и она, прыгнув к шиповнику, исчезла. Моя охота на лис продолжилась.

Был ещё один случай. Со мной рядом оказались мои товарищи – вместе с жёнами, нас было около десятка. Мы изображали деятельность: кто резал хлеб, кто подбирал ветки, один в стаканы разливал вино. Но вот я поджёг спичку, и костёр заполыхал как в старые времена. Я оглянулся и вокруг увидел лишь мох, байрачный лес да слабо текущие воды ерика – ничто не говорило о присутствии моих товарищей.

Понятно ли, что таким образом я сходил с ума? Обрадованный тем, как легко мне удаётся справиться с болезненной ускоренностью мысли, приобретённой на острове, я надеялся, что так же одолею и ложные поводы для мысленных остановок. Последние происшествия не утверждали меня в этой надежде.

В эти же дни было несколько других приключений: я переплыл узкую речку, но не поперёк, а наискось, причём угол между линией берега и вектором моего движения был острее, чем угол течения Селенги в Бурятии и железнодорожным мостом через неё. Сколько мне пришлось плыть, неизвестно. Но, зная, насколько хорошо я плаваю, и насколько при этом, я устал, можно смело удивиться преодолённому расстоянию.

Я постоянно переплывал прохладные потоки, теряя время на обсыхание, курил и смотрел на водоплавающих птиц, вспоминая чудесные стихи Пчелинцева о двуликом кулике, по тонким жердям пробирался через овраги, где грязь и слякоть на дне, удивлённо замечал пеньки свежесрезанных груздей и прибавлял скорости. Ловя себя на этом, проговаривал: нечего быть таким диким.

Я пел вспомнившиеся песни – в эти дни мой голос сделался кристально чистым, он то струился тихим родником, то рокотал как каскад водопадов в Кымгансане.

Незачем было торопиться, и я уселся на поваленный древесный ствол. Старая суковатая коряга была мокрой и скользкой, но так далеко моя чувствительность не простиралась».

Абросимов вернулся к началу и написал