Несостоятельность освободительных движений - Алексей Викторович Дьячков

– В Хасавюрте мир сделали? Если бы у Лебедя были яйца, за них бы его и подвесили. Выезжаем потом колонной из Ханкалы – еле тащимся, местные камни кидают, в мой «камаз» лезут. Кабину изнутри всю кевларом обвесил, по два «визита» на каждой двери. Я в них банку со свиной тушенкой метнул, дырки в ней пробил сначала, чтоб поливало – разбежались, потом опять к машине. Я им пятернёй в окошко – аллах акбар, кричу – они как грязь с колёс отваливаются. Думают: запутались, что ли, свои, что ли, едут?

– А ты же мусульманин, я не помню.

– Такой же, как ты. И уж я-то им не сочувствовал. Точно тебе говорю – грамотно воевал и всё правильно делал. Только какие это правила? Вот, там Тупак Амару, ИРА и Ульрика Майнхоф – мы не против, а Армия генерала Дудаева – бандиты, убийцы, да? А так определили потому что. А в чём разница-то? Только в том, что они наших убивают и при этом не студенты Сорбонны? Ну и что? Я с Абу Садыковым в пионерлагере был. Что-то не помню, что-то у нас вышло там. Я ему по щеке треснул. Он пыхтел только, а мне откуда знать тогда, что чечены обиды не переносят? А я думаю, может, Абу тоже тогда про это не знал? А я ещё думал: встречу сейчас его. Напри мер, попадёт в плен, а я его выведу. Да не вывел бы, конечно. Я ведь тоже не чушпан какой-то, и на обиды их и весь прайд этот их дрочил. Но почему все решили, что с ними это просто? Почему все уверены, что сегодня никто не пишет новую книгу для другого Мануэля?

– Наверное, кто-то пишет. Только если пишет, то это книжка для Ильяса или Ширвани.

Перед этим Марат, может, думал, что Абросимов спросит его: для этого, что ли в армии остался, чтоб борцам за независимость помогать, но теперь понял, что ни о чём в этом роде он не мог спросить. Сам же Абросимов и сразу знал, что ничего такого не спросит.

Марат обнял Абросимова и потёрся лбом о его лоб, достал из кармана плоскую фляжку, и они выпили из неё по несколько глотков. Что-то о себе нужно было говорить – Абросимов как-то почувствовал это ожидание и не решился его обмануть. В голове всё выглядело кувырком, и трудно было подобрать слово способное что-то упорядочить.

– Я тут который день. Наблюдаю. Написал кое-что. Как дневник. Хочу тебе показать. Когда сидели у костра, хотел показать – не вспомнил, куда положил. Дрова соберём – может, у Жени спросить, может, где-то видела.

– У Жени спросить? – Неожиданный дневник сбалансировался Маратом за счёт энергии, запасённой для разговора о жене. – Да она-то что может увидеть? Не видел разве, какие у неё стекла в очках – она там в своём собственном мирке живёт. – И Марат провёл ладонью перед выпученными глазами – ладонь в одну сторону, глаза в другую. Так несколько раз.

– Ага. Я об этом не подумал. А как вообще – Женя?

– Да как Женя? Как обычно – та ещё турнефорция.

Они ещё попили из фляжки и дальше пошли по лесополосе. Марат говорил: ничего, найдутся твои бумаги или, может, ты ими костёр развёл.

Однажды Абросимов ехал в поезде, и с ним в одном купе оказалась девушка – студентка из горхоза. Она говорила, глядя за окно: представляешь себе этих людей, что сажали эти лесополосы? Когда девушки пытаются показать, что они способны думать о чём-то вот таком, как им кажется, неожиданном, они выглядят ещё более психованными, чем поздно женившиеся мужчины. Абросимов не знал, что может помнить девушку или её слова, но его памяти этого знания не требовалось.

Между рядами деревьев лежал большой сверток – на него упал лист, который поднимался восходящим потоком воздуха, а потом оказался в обратно направленной струе. Два-три слоя полиэтилена почти скрывали содержимое, но точно это был труп.

Любые оценки можно называть, приняв исходным пунктом осознанное равнодушие. После, как физическое упражнение, толкнув упирающуюся голову на напряжённой шее – можно сформировать мнение о том, что того требует. Можно даже его не высказывать. Никто не поверит, что с людьми иногда случается шок, но и его можно интерпретировать как особый выход на предоценочное равнодушие. После отплытия с Бус приобретённая там всеохватная индифференция Абросимова, значительно ослабела, и всё же, в большей части происшествий, он обходился без эмоциональной обработки впечатлений.

С Маратом было иначе: к этому времени он оказался более пьяным, чем необходимо для сохранения способности правильно оценивать находку мёртвого человека. Он говорил о том, что это, блин, место, куда Женя обычно поссать ходит, и если она этого трупа отыщет, то весь наш жопинский праздник испортит.

Так ведь у неё же слабое зрение.

– Какое зрение тут при чём? Это она листочки твои не увидит, потому что туалетная бумага с собой у неё, а трупа этого найдёт, как привет, Маратик, хорошо ли ты поспал.

Они ещё попили из фляжки, всё оттуда допили. Можно было перетащить свёрток к тому ерику, и прикопать его в песке на отмели. Они придумали игру: будто они суперубицы: хлопнули, кого им было нужно, и теперь заметают следы. Они раскопали ямку – сначала ладонями, но дальше песок слежался слишком плотно – докапывали палкой и куском железа, похожего на лемех от чизеля. Ямка наполнилась водой, вставшей в уровень с поверхностью ерика. Марат сказал, что это не чизель, а сибирская стойка.

– Ещё, какие ты знаешь плуги?

– Ещё – параплау.

Закопав свёрток и прихлопав жидкий песок, сидели рядом.

– Кто там, по-твоему, был – мужик? Абросимов щёлкнул языком и мотнул головой: нет, это была женщина, можешь мне поверить. Марат выпятил губы и, посмотрев на Абросимова с суровым уважением, кивнул.

Они сидели на песке и смотрели на деревья другого берега, отражённые в воде – это была перевёрнутая природа, самый простительный из трюизмов.

Жена Марата сочиняет фантастику, и в одном рассказе – там много разного напутано – но дело в том, что на необитаемом острове или другой планете поселились мужчина и женщина.

Марат вытащил фляжку, вспомнил, что она пуста, и продолжил: у них приборов не было, только часы и кой-какие инструменты. И тот парень смастерил ещё одни часы,