Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

и с сочувствием, но, как только услышала про запрос, сразу будто окаменела, приобрела бюрократическую стать и отчеканила, что «собирать справки – это ваша обязанность, а наши полномочия – не ваше дело».

Что ж, Элеонора не обиделась на бедную женщину. Здравый смысл и инстинкт самосохранения диктуют держаться как можно подальше от троцкистов-зиновьевцев и прочих террористов. Разрешается только ужасаться их злодеяниям и требовать расстрелять. А если ты рассылаешь какие-то запросы с целью пристроить троцкистское отродье в хорошую семью, то тут, знаете ли, попахивает сочувствием к врагам народа. А кто сочувствует врагам, тот сам враг.

Понимая, что если будет настаивать на своем, то Соню у нее отнимут и без лишней волокиты передадут в дом малютки, Элеонора решила действовать сама, хотя понятия не имела, куда ей идти и что делать. Сотрудница народного образования не знала, где берут справки на арестованных родителей, или не хотела говорить.

Выручила Надежда Трофимовна. Она сказала, что надо узнавать или в тюрьме на Шпалерной, или в прокуратуре. Со дня ареста прошел целый месяц, значит, дело почти наверняка решено и надо идти сначала в прокуратуру и только потом, если там ничего не скажут, в тюрьму.

Отпросившись с работы на час раньше, Элеонора пошла в прокуратуру, и там ей открылся тайный, почти потусторонний мир, о котором запрещено было знать счастливым советским людям.

Огромной очереди из жен и матерей нельзя было толпиться на улице, громко переговариваться между собой и вообще существовать тоже было нельзя, но они были, и любовь к своим родным заставляла их не сдаваться.

Улица перед прокуратурой была пуста, патрулировавший возле входа милиционер не давал людям останавливаться и собираться в группы. «Как гепарин препятствует тромбообразованию, и кровотечение продолжается», – неожиданно подумалось Элеоноре, и тут же стало стыдно, что она шутит такими страшными вещами.

В общем, дом был как дом, красивый, припорошенный летней ленинградской пылью, разве что три высокие арки почему-то напоминали распахнутые рты.

Элеонора вошла в вестибюль. Там змеилась вверх по лестнице молчаливая очередь, оставив узкий проход для тех, кто уже получил аудиенцию и спускался. Элеонора хотела подойти, спросить, как все устроено, но женщины выходили с такими мертвыми лицами, что она не решилась их тревожить.

Наконец пожилая дама, стоявшая в самом конце очереди, видя замешательство Элеоноры, сама подозвала ее к себе и объяснила, что граждан принимают в первый день шестидневки, но приходить надо с ночи, чтобы получить номер. Элеонора поискала глазами окошечко, где выдают этот самый номер, но дама, усмехнувшись ее наивности, сказала, что номер дают женщины из очереди, которым еще хватает сил на общественную деятельность. Милиционеры разгоняют очередь, приходится прятаться по ближайшим дворам и парадным, но обычно все знают, где находится раздающий номера.

Элеонора поняла, что это она попадет в общую очередь в справочное, где ей скажут только, в какой кабинет надо обратиться, чтобы узнать о судьбе родственников.

«Господи, почему же просто не вывешивать списки?» – вырвалось у нее. Никто не ответил.

Пришлось брать на службе отгул.

В два часа ночи Элеонора, одевшись потеплее, отправилась к прокуратуре в сопровождении Сосновского, который, оказывается, уже проходил этот путь вместе с женой профессора Добужинского.

Старый холостяк Сосновский по собственному признанию не любил детей, особенно маленьких, но в добром деле всегда был готов помочь.

Усадив ее на скамейку в соседнем дворе, Сосновский отправился хлопотать.

Элеонора недолго оставалась одна. Рядом с ней присела пожилая женщина и сказала:

– Сейчас еще ничего, лето.

– Да, верно, – кивнула Элеонора.

Женщина достала из сумочки сверток с несколькими сухарями. Один предложила Элеоноре. Поколебавшись немного, она взяла и протянула женщине свой кулечек с бубликами. Не говоря ни слова, та взяла один и убрала в сумочку.

Женщина аккуратно ела сухарь и молчала. Оглядевшись, Элеонора заметила еще несколько фигур, тихих и темных, как призраки.

Тоненькая девушка лет восемнадцати, наклонившись, гладила тощую кошку. Кошка довольно выгибала спину, а ее мурчание плотно набивало ночную тишину.

Никто друг друга ни о чем не спрашивал.

«Что ж, в случае чего будем знать, – думала Элеонора бесстрастно, – потому что мы с Костей, конечно, надеемся, но все же нас скорее возьмут, чем нет. Одного арестуют, второго вышлют, как это теперь принято. Ну вот пока не выслали, второй не будет сидеть в полном отупении, а пойдет по уже проторенной дорожке, спасибо за науку».

Вернулся Сосновский с ее номером. Элеонора думала, он пойдет домой, но галантный Василий Яковлевич остался с нею до тех пор, пока не подошла ее очередь войти в вестибюль.

Ждать в помещении оказалось гораздо тяжелее, чем на улице. Было очень душно, но люди стояли такой плотной стеной, что выйти из очереди хоть на секунду за глотком свежего воздуха значило потерять ее навсегда. Обратно было бы не протолкнуться.

Правда, была и хорошая сторона. Недостаток кислорода пьянил, и время летело быстро, Элеонора и не заметила, как подошла ее очередь, и девушка в окошечке довольно любезным тоном сказала, что ей нужно обратиться в двенадцатый кабинет к Малиновскому.

С трудом разобравшись в переплетении очередей и выяснив, кто последний в двенадцатый, Элеонора снова стала ждать. Больше она не волновалась. Даже если сегодня не попадет на прием, ничего страшного, теперь она знает, куда обращаться. Придет в следующий первый день шестидневки и сразу займет очередь в двенадцатый кабинет. Разве что следователи меняются кабинетами каждую неделю, чтобы народ не расслаблялся.

Бессмысленно? А в том, чтобы заставлять людей выстаивать длиннейшую очередь в справочное, когда можно просто вывесить списки с указанием кабинетов, много смысла? А много ли его в том, чтобы забирать в милицию отважных женщин, которые дают номера в очереди? Почему бы милиционерам самим не раздавать эти номера вместо того, чтобы гонять людей? Дают же талончики на прием к врачу, почему здесь так нельзя? Нарезать рабочий день на десятиминутные интервалы… Хотя нет, десяти минут на человека много, при нынешних масштабах родственник только через год попадет на прием к следователю, а дела о терроризме рассматриваются по новому постановлению за десять дней. Непонятно, к чему такая спешка, почему нельзя приглашать адвоката и вообще откуда у лучшей в мире советской власти столько врагов. Уж не оттуда ли, что она всеми силами заставляет себя любить?

Разве можно арестовывать и убивать людей только за то, что они не согласны с генеральной линией партии? Попробуй спроси такое у коммуниста, сразу услышишь: а разве при царе не казнили за политические убеждения? Александр Ульянов, Софья Перовская, в последний миг избежавший