Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

я на твою защиту, и что было бы толку? Только сгорел вместе с тобой! Даже хуже, пришили бы нам какую-нибудь группу и сослали нас с тобой, Тамару Петровну и до кучи еще человек пять.

– Ты преувеличиваешь.

– Нисколько. Раз заступаюсь, значит, вы мои друзья, раз друзья, значит, подельники, раз подельники, то замышляем…

– Все, все, я поняла, – перебила Катя.

– Сейчас, если хочешь выжить, надо действовать с умом, а показное благородство ни к чему хорошему не приведет.

«Увы, он прав», – с этой неприятной мыслью Катя взглянула на Владика внимательнее. За то время, что они не виделись, он возмужал и стал еще красивее. Мышцы сделались мощнее и крепче, в лице исчезла детская пухлость черт, они стали четче, чеканнее. Теперь перед нею был не юноша, а молодой мужчина. Как знать, вдруг и душа его изменилась, окрепла?

– Ты не представляешь, как я был рад, увидев тебя в списке! – Владик поднес ее руку к губам и поцеловал.

«Господи, нафталин какой-то! – Катя отняла руку, скрипнув зубами от неловкости. – В кино что ли подглядел, в фильме про деградацию высшего общества?»

С некоторым злорадством она вспомнила, что после суточного дежурства от целуемой руки еще довольно ощутимо должно нести карболкой.

– Владик, – сказала она, – если ты действительно хочешь мне добра, прошу тебя, не приходи сюда больше.

– Хорошо, Катя. Я знаю, ты думаешь, что я виноват перед тобой, поэтому все будет как ты хочешь.

– И в институте, если мы встретимся, тоже, пожалуйста, делай вид, будто мы незнакомы. Нам не нужно общаться.

– Но послушай…

– Владик, я верю, что ты делал мне добро, и хочу отплатить тем же. Я – чуждый элемент на птичьих правах, меня еле-еле восстановили и в любую секунду могут выкинуть обратно. А ты комсомольский вожак с прекрасными перспективами, тебе надо заботиться о своих… Как они, кстати?

Он посмотрел с недоумением:

– Что?

– Как мама и сестра?

– Ах, это! Все по-прежнему. Я просто не думал, что тебе это интересно.

– Рада слышать, что не хуже.

Владик снова взял в руки букетик, который положил на подоконник, с сомнением отряхнул его от папиросного пепла. Катя улыбнулась, увидев этот неожиданно естественный и простой жест:

– Не надо их мне, выброси по дороге.

– Я не прошу, чтобы ты сразу переменила свое мнение, – шепнул Владик, – со стороны я действительно выглядел, наверное, не очень красиво, но, поверь, я бы с легкостью оправдался перед тобой, если бы мог тебе все рассказать.

– Так расскажи.

– Это не моя тайна.

Катя поморщилась. «Помоги человеку, который просит о помощи, – наставляла ее Тата, – когда просит денег, тоже дай, если у тебя есть. Но если просит доверия и любви, посылай подальше. Как можно дальше. Порядочный человек ни за что не станет просить о таких важных вещах, а тем более требовать».

– Все, Владик, мне пора. Я устала после дежурства.

Владик пытался удержать ее, но Катя оттолкнула его руку, быстро вошла в квартиру и захлопнула дверь.

– Товарищ из института, – сказала она соседкам, которые делали вид, будто Катин гость их совершенно не интересует, – хочет, чтобы я вступила в студенческий театр, но у меня нет на это времени.

– Правильно, Катенька! Ты все-таки замужняя женщина, – заметила Лидия Ильинична не без яда, – хоть и живете вы раздельно, но негоже тебе на сцене выступать.

– Вот и я так думаю, – улыбнулась Катя и прошла к себе.

Странное дело, визит Владика занял не больше четверти часа, а чувствовала она себя так, будто полдня вагоны разгружала. Наверное, соприкосновение с подлостью всегда дается тяжело.

Пришел тут тень на плетень наводить, какие-то тайны мадридского двора ради ее же пользы! Гадость, глупость! Неужели это правда? Неужели надо поверить, что все так и есть, что существует… собственно, что? Какой дамоклов меч Владик отвел от ее головы? Ему сказали выступить на собрании с обличительной речью, чтобы выкинуть Катю и Тамару Петровну, он выступил. Сказали обработать ее, чтобы согласилась стать осведомительницей, – он обработал. Все!

Когда над ней нависла реальная опасность, защитил ее Александр Николаевич, а вовсе не Владик. И Стенбок не стал наводить никакой таинственности, а просто сначала молчал, а потом честно признался, что у него есть связи в самой верхушке НКВД. Фамилию не назвал, но это понятно почему.

Неужели Владик уверен, что она такая дура и поверит в его таинственные тайны? Теперь ей, разумеется, наплевать, а все же неприятно, что она произвела на него такое впечатление.

С другой стороны, ничего удивительного, она ведь простила его однажды. Поверила… Правда, тогда он говорил, что предал ее ради матери и сестры. Наверное, так часто врет, что уже не помнит, кого и когда какими сказками кормил.

Ну да, единожды солгавший, кто тебе поверит… Похоже, верно и обратное: единожды поверивший, тебя можно обманывать снова и снова!

Катя встала и заходила по комнате. Господи, как же тяжело жить в атмосфере тайн, недомолвок и умолчаний! Как трудно верить, а еще труднее не верить! Будто идешь в темноте на огонек, который мелькает то там, то здесь.

Ведь хочется, так хочется думать, что Владик хороший человек! Что он действительно не мог поступить иначе… Хочется если не ради него, то ради своей первой любви. Прожить жизнь в уверенности, что это было великое чувство к хорошему человеку, просто их разлучили трудные времена. Или не разлучили?

Не так уж трудно верить в то, во что хочется. А уж девушке поверить в то, что ее любит мужчина, в которого влюблена она, вообще ничего не стоит. Что бы там Владик ни творил, какие бы ни стояли перед ним задачи, но он пришел к ней после того, как она серьезно его подставила. Наверняка у него были крупные неприятности, когда она в последний момент отказалась сотрудничать. Но вот он здесь, с букетиком. И жестами провинциального трагика. И почти через полгода после ее разговора с энкавэдэшником.

Только ведь ложь всегда можно принимать за правду, если сказать себе, что ты слишком подозрительная и циничная, вот тебе и мерещится.

Да уж, лучше мешки таскать, чем сомневаться в людях!

Вдруг нахлынуло прошлое, как вещи из старого шкафа, который набили до отказа и долго не открывали. Катя будто заново переживала то светлый, почти детский восторг, который она чувствовала при виде Владика до того, как стала с ним встречаться, то чудесный миг первого поцелуя. Потом резко окуналась в тягостные воспоминания о его предательстве, как она заставляла себя простить, как ломала в самой себе что-то важное, что