Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Подосадовал, конечно, на кой черт я к ней полез, но увидел, что дама не требует объяснений, и как гора с плеч. И почти точно то, что кажется мне влюбленным взглядом, это всего лишь благодарность за мою сдержанность. Да, если так, то лучше всего. Пусть этот поцелуй останется прекрасным воспоминанием только для меня одной».

Затянувшись последний раз, Мура выкинула окурок в урну.

Пожилые дамы ушли, но и солнце тоже укатилось в другие дворы.

Мура накинула пиджак на плечи на манер бурки, села на опустевшую лавочку и приготовилась задремать, но тут в скверике показалась Элеонора. Она шла как пьяная, нетвердыми шагами, озираясь по сторонам, будто впервые видела и этот двор, и поднявшуюся ей навстречу Муру.

– Что случилось? – Мура попыталась поймать ее взгляд. – Вам не дали справку?

– А? – переспросила Воинова, как глухая.

– Справку.

– Все в порядке. Вот она. – Элеонора похлопала по своей сумочке. Рука ее ощутимо дрожала.

– Давайте присядем.

Не слушая возражений, Мура усадила ее на лавочку. Давешний рабочий снова вышел из подвала покурить, Мура подбежала к нему и, конфузясь, протянула рубль и попросила еще папиросу.

– Понимаем. – Он дал ей две папиросы и коробок, а деньги не взял.

– Возьмите, пожалуйста, – попросила Мура, – тут место такое… наверное, часто просят покурить.

Он сунул рубль в карман брюк, а она вернулась к Элеоноре. Курить не хотелось совершенно, но она понимала, что так Воиновой будет легче успокоиться.

Губы у соседки были совершенно белые, а рука с папиросой так тряслась, что пепел падал на платье.

– Все хорошо, Мария Степановна, – после нескольких глубоких и прерывистых затяжек Воинова заговорила почти своим обычным голосом, – представьте себе, этот Малиновский оказался очень приличным человеком. Дал справку безо всяких проволочек, а копию подшил в дело.

– И что хорошего?

– Теперь, если в управлении лагерей не ответят, где Сонина мать, она сама нас найдет, когда освободится.

Мура погладила Элеонору по плечу:

– Конечно, мы будем надеяться, что дело как-нибудь пересмотрят и справедливость восторжествует…

– Как же, ждите!

– А я и жду, – Мура примирительно улыбнулась, – рано или поздно жизнь вернется в нормальную колею, только на сегодняшний день ваши паспортные данные фигурируют в деле злостной террористки. Это опасно.

Воинова отмахнулась:

– Не нагнетайте. Дело закрыто и сдано в архив. Подписано – и с плеч долой, как говорил Фамусов. Кто там будет копаться в старых бумажках? Тем более что, если приспичит нас арестовать, они и без паспортных данных прекрасно обойдутся.

Мура промолчала. Пожалуй, архивную пыль глотать действительно никому не хочется, но ради того, чтобы раскрыть троцкистский заговор и выявить разветвленную сеть шпионов и заговорщиков, можно постараться.

– Операция прошла успешно, Мария Степановна, не волнуйтесь, – Элеонора попыталась улыбнуться, – пациент скорее жив…

– Почему же тогда на вас лица нет? – спросила Мура без обиняков.

– Что?

– Вы слышали вопрос.

Элеонора поморщилась. Медленно выпустила дым и долго смотрела, как он поднимается и исчезает в голубом, но уже начинающем тускнеть ясном небе.

– Это никак не связано с Сонечкой, Мария Степановна, – наконец сказала она. – Просто я случайно встретила там одного человека. Человека, с которым у меня связаны очень плохие воспоминания и которого там никак не должно было быть.

– Он вас обидел?

Элеонора покачала головой:

– Нет. Я надеюсь, что он вовсе меня не узнал, а еще больше надеюсь, что сама ошиблась. Просто само воспоминание такого рода, что необходимо его забыть, если хочешь жить дальше. Как яма для мамонта. – Она сухо и коротко засмеялась. – Выкопали первобытные люди, замаскировали ветками, а потом забыли, где она, да сами в нее и свалились. Ладно, Мария Степановна, простите, если напугала вас. Мне казалось, я лучше умею держать себя в руках.

* * *

Элеонора не чувствовала времени, в прокуратуре оно сгустилось в один плотный невыносимый миг, но на улице оказалось, что прошло больше часа, и рабочий день близился к концу. Павлова хотела пойти сразу домой, но Элеонора не могла нести своим такую тяжелую и грязную ношу. Не могла целовать Сонечку, сына, говорить с мужем теперь, когда прихотливая судьба заставила ее вспомнить, кто она на самом деле есть. С трудом, как оглушенная, подбирая слова, она сказала, что надо обязательно показаться подчиненным, чтобы они не подумали, будто появилась такая мода сбегать с работы по своим личным делам.

Павлова никак не хотела оставить ее в покое, довела почти до самого оперблока и сказала, что через час зайдет, чтобы вместе идти домой.

Элеонора проворчала, что она уже взрослая и умеет переходить улицу, но забота соседки… нет, не удержала ее, конечно, от самоубийства, потому что мыслей таких у нее не было, но от полного отчаяния уберегла.

Ее мутило от омерзения. Как сквозь вату выслушав бодрый доклад Любочки, что за время ее отсутствия жизнь в операционной текла своим чередом, она села в своем кабинетике и стала ждать Павлову. Девчонки, кажется, заметили, что с ней что-то не так, но у Элеоноры не было сил играть свою привычную роль.

Минуты проносились одна за другой, а она сидела, глядя в окно и не понимая, что происходит за ним.

Час в прокуратуре вдруг стал разворачиваться, разбухать в памяти, как крупа в воде.

Она боялась идти. Из суеверия не стала собирать мешок, но все же положила в сумочку смену белья и зубную щетку. Понимала, что могут и не выпустить, но не ходить тоже было нельзя: если не оформить документы должным образом, Соню у них в конце концов отберут.

Был неприемный день, и Элеонора с трудом узнала холл и лестницу без толпы на ней. На вахте ее действительно ждал пропуск, и она поднялась в уже знакомый кабинет.

Там сидели оба сотрудника. Малиновский листал пухлый скоросшиватель, а Николаенко шуршал оберточной бумагой. От его стола пахло домашней котлетой.

При виде ее Малиновский улыбнулся и указал на стул. Элеонора села, почтительно сложив руки на замке своей сумочки.

– Вы пунктуальны, товарищ, – сказал Малиновский с радостью, как всегда бывает рад человек, делающий доброе дело, – и я тоже не подвел. Вот, по всей форме, будьте любезны.

Он подал ей узкий лист бумаги, который Элеонора не глядя убрала в сумочку. Проверять значит обидеть этого в сущности неплохого парня, к тому же ей не хотелось видеть официальное подтверждение страшной судьбы родителей Сони.

Поблагодарив, она хотела встать, но Малиновский протянул к ней руку:

– Позвольте еще раз ваш паспорт, товарищ.

Элеонора подала. Он снова старательно и с удовольствием списал ее данные на какую-то бумажку.

– Ну вот и славненько, –