Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Всенепременно освободят! Они же все оказались в лагере по ошибке, – вдруг ухмыльнулся со своего места Николаенко, – все до одного.

Элеонора вздрогнула.

– В общем, товарищ, если мать начнет искать своего ребенка, в деле теперь есть информация, кто его взял, не волнуйтесь больше об этом. Но для очистки совести вы можете еще подать запрос в управление лагерей.

– Может, и ответят, – Николаенко снова вмешался в разговор, – может, по почте пришлют, а может, и сами на дом принесут, так тоже бывает. Но вообще очистить совесть никогда не лишнее.

– От всего сердца благодарю вас, товарищ Малиновский, – сказала Элеонора, поднимаясь. Ей хотелось пожать руку молодому прокурору, но это был бы, наверное, слишком театральный жест.

Малиновский тоже вежливо привстал.

«Наверное, из хорошей семьи мальчик, – вдруг подумалось ей, – воспитанный, с идеалами. Хотел стоять на страже закона, карать преступников, защищать обездоленных, а вместо этого оказался проводником жестокого безумия. Понимает ли он это? С каким чувством возвращается домой после напряженного трудового дня?»

– Спасибо, – улыбнулась она и пошла к двери.

Тут встал и Николаенко. Взял чайник набрать кипятку и, видно, не заметил, что Элеонора тоже выходит, или просто не посчитал нужным обратить на это внимание, но так или иначе, а они столкнулись в дверях. На секунду всего столкнулись, Николаенко буркнул: «Куда вы лезете, гражданка!» – и отпихнул ее.

И тут Элеонора его узнала. Это был тот самый конвоир, который изнасиловал ее, когда она сидела в тюрьме.

На негнущихся ногах она вышла в коридор и заставила себя посмотреть вслед Николаенко.

Да полно, он ли это? Столько лет прошло… Пятнадцать, почти половина жизни.

Показалось, померещилось, зло не может быть таким обыденным. Носить пушистые усы и обедать ароматной домашней котлетой за рабочим столом. Оно не может ходить за кипятком и пить чай, добродушно вмешиваясь в разговор сослуживца. Зло другое.

Только ведь насиловали ее так же обыденно. Это была не жертва, не служение злу, а просто удовлетворение потребности, такое же, как поедание котлетки с чаем.

Зная, что отсюда надо поскорее уходить, пока выпускают, Элеонора стояла возле двери на лестницу не в силах сделать ни шагу.

Николаенко возвращался с кипятком, мурлыча что-то себе под нос, веселый, видно в предвкушении обеда. Уже взявшись за ручку двери кабинета, он вдруг обернулся и посмотрел Элеоноре прямо в глаза.

Ее окатило ужасом, но даже в полном смятении чувств она заметила, как лицо его дрогнуло. Неужели тоже узнал?

В каком-то тумане она вышла из прокуратуры. Наверное, если бы не Павлова, так и брела бы по улицам города, не желая вспоминать, кто она и что.

И все-таки он ли это? Теперь, когда отпустил первый шок, это кажется немыслимым, невозможным. Тогда ее спасли другие конвоиры. Точнее, почти спасли. Напали двое, один, этот самый Николаенко, успел, второй нет. Ее отвели к большому чекистскому начальнику, который теперь, наверное, тоже расстрелян или в лагерях. Он уговаривал, чтобы она заявила, но Элеонора отказалась. Насильников тогда без долгих проволочек расстреляли бы, а она не хотела проливать чужую кровь. Зато тот начальник разобрался с ее так называемым делом, и ее выпустили, а иначе, наверное, тоже расстреляли бы. Она только попросила тех двоих конвоиров немедленно уволить, чтобы от них не пострадали другие женщины, и чекист обещал.

Не сдержал обещания?

Или ей все-таки померещилось? Пятнадцать лет, пятнадцать лет прошло, а лицо своего обидчика она видела минут пять, а то и меньше. К тому же он хорошенько приложил ее тогда головой об стол.

И его узнавание тоже померещилось. Как он мог узнать ее через пятнадцать лет? Она ведь наверняка была не первой девушкой, которую он насиловал в подвале. Но первой, с которой его поймали… Или не его?

Только он это или нет, не важно. Важно, что память вернула то, что пятнадцать лет хранилось в самом дальнем углу, в самом темном чулане, и Элеонора встретилась наконец сама с собой – обесчещенной и грязной.

Столько лет она притворялась честной и добродетельной матерью семейства, но притворство никогда не сделает тебя тем, кем ты хочешь быть. Измениться можно, только если принять себя такой, как есть, признать свои ошибки и покаяться.

Без этого вся твоя добродетель – грубый грим, который смоется от первого дождя, смажется от первой пощечины.

Она должна была признаться Косте во всем, прежде чем выходить за него замуж. Не только в том, что была любовницей Ланского, но и в этом тоже. Почему она решила, что имеет право оставить при себе эту постыдную тайну?

Элеонора будто провалилась во времени в тот день, голова гудела так, будто ее только что снова ударили об стол, и реальность виделась размытой.

Пришла Павлова, Элеонора покорно позволила увести себя домой, покорно отпустила Надежду Трофимовну, покорно спросила, обедал ли Петр Константинович.

Соня потянулась к ней, но Элеонора не взяла ее на ручки, как обычно, не расцеловала круглые щечки и макушечку. Сейчас ей было страшно трогать девочку своими руками.

Она обожала Сонечку. С тех пор, как они взяли ее, и до сегодняшнего дня Элеонора была счастлива. Казалось, эта малышка сделала неважными все тревоги и заботы. Любя девочку как родную дочь, Элеонора в то же время надеялась, что мать каким-то образом отпустят и она воссоединится со своим ребенком. Такая разлука не пугала ее, не заставляла меньше любить Соню. Каждую свободную минуту она старалась проводить с девочкой, почти совершенно отказалась от ночных дежурств, заступая только в случае крайней необходимости. К счастью, такое случалось крайне редко. Сестры в ее оперблоке все были молодые, жадные до работы, и только радовались лишним сменам.

Участковый педиатр, симпатичная женщина средних лет, находила Соню совершенно здоровым ребенком и советовала поменьше «приучать к рукам», а ночью, если та проснется и начнет хныкать, вообще не подходить. Поплачет, мол, и перестанет, и следующую ночь уже проспит спокойно. А то так и будете укачивать, сами глаз не сомкнете. Элеонора признавала научную правоту данного подхода, но приучала и укачивала самым злостным образом. Вообще почти не спускала Соню с рук, так ей казалось, что между нею и малышкой возникает настоящая родственная связь. Теперь же ей вдруг показалось, что она каким-то образом осквернит малышку, если прикоснется к ней.

Павлова, видно, сообразила, что с ней что-то не так, но приставать с расспросами не стала. Вместо этого молча