Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Он хмыкнул:

– Как ты себе это представляешь? Мы служили вместе в госпитале, я знал, что ты влюблена в этого… в другого, короче. Если бы я полез к тебе со своими чувствами, ты запросила бы перевод, а зная тебя, перевод был бы в самое пекло.

– Не запросила бы.

– Ну так перестала бы мне доверять, тоже ничего хорошего. Я ждал, что война вот-вот кончится, а она, видишь, растянулась еще на столько лет…

– Столько времени потеряно, потому что мы все решали друг за друга… Наш первый ребенок мог бы появиться на свет еще до октябрьской революции.

Костя что-то посчитал на пальцах и засмеялся:

– Не до, но прямо тик-в-тик. Не жалей, Леля, время не потеряно. Я все равно воевал тогда и не мог быть с тобой рядом.

Тут в кухне раздались шаги, хлопнула дверца буфета. Со второй смены пришла Пелагея Никодимовна.

– Пойдем, Лель, встретим наших ботаников, – сказал Костя.

Они вышли на улицу. Сгущались сумерки, от домов шло тепло, набранное ими за этот долгий солнечный день. Вдалеке сгущались тучи, и даже в темнеющем небе было видно, как дождь идет где-то над Финским заливом. Порыв ветра, закрутивший подол платья Элеоноры, подсказал, что скоро принесет сюда тучи и дождь на своих крыльях.

– Погода портится, – сказал Костя, – а какой ласковый был денек.

– Успели бы наши.

– Сейчас вернутся. Павлова – человек ответственный.

– Слушай, Костя, раз уж у нас с тобой пошел такой разговор, – Элеонора крепко сжала его руку, – чтобы уж совсем не осталось ничего неясного… Если ты любил меня, как ты говоришь, то почему ты написал то письмо Лизе?

Он посмотрел непонимающе:

– Какое письмо? С тех пор как она вышла замуж, я с ней больше не общался.

– То письмо. Когда тебя, помнишь, положили на операцию?

– Я думал, ты его не нашла.

– Нашла.

– Ну тогда ты должна была понять, что оно для тебя.

– Я его не читала.

– Тогда почему решила, что оно Лизе?

«А в самом деле почему?» – удивилась вдруг Элеонора.

– Наверное, я так была уверена в твоих чувствах к Лизе, что мне в голову не пришло, что ты писал мне. Да и зачем было мне писать, когда я все время была рядом?

Костя вздохнул:

– Логично, конечно. А если бы я умер, прочитала бы?

Элеонора нахмурилась:

– Не уверена.

– Ну извини, – Костя развел руками и засмеялся, – у меня тогда не было под рукой конверта, и вообще мне казалось, в том контексте нельзя было подумать, что письмо адресовано кому-то другому. Знаешь, я, наверное, тогда поэтому и не сдох. Потому что ты со своей щепетильностью так никогда бы и не узнала, что я тебя любил, а бог не мог такого допустить. Что ж, теперь обязательно куплю конверт и напишу, чтобы после моей смерти ты точно его прочла. Оно лежит в моем ящике стола, да ты найдешь, когда придет время.

Элеонора ничего не ответила. Зачем говорить, что до смерти еще очень далеко, когда вот она, бродит рядом. Может подъехать ночью на черном воронке, может поразить внезапной болезнью. Все может быть. Но сейчас они идут, держась за руки, и знают, что тот, кто умрет первым, продолжится в том, кто останется. А когда не станет обоих, где-то еще они отразятся вместе, отзовутся эхом торопливых шагов по мостовой, рассыплются солнечными зайчиками по Неве, упадут каплями дождя на чьи-то губы.

Сейчас она узнала, что Костя любил ее, а не Лизу. Но разве это важно теперь, когда они давно стали одним целым? Давно стали, а поговорить откровенно решились только сегодня. И ничего, не страшно, ведь так никогда и не бывает, чтобы между двумя человеческими существами было все абсолютно ясно.

Тут из-за угла показался сначала Полкан, потом Павлова с колясочкой, а вслед за ней сын с Ниной. Их оживленные голоса разносились далеко по улице, только слов было не разобрать. О чем они спорили, что волновало их, бог весть…

И Элеонора будто оттолкнулась от прошлого, оставила наконец его позади со всем хорошим и плохим, со всеми ошибками и горькими сожалениями.

Только поздно вечером, уже в постели, Костя тихо спросил у нее, почему она именно сегодня решила ему признаться.

– Потому что я встретила своего насильника в прокуратуре.

Костя приподнялся на локте:

– Ты была среди преступников?

– Нет, зачем же? Он прокурор.

Он нахмурился:

– Лель, а ты не ошиблась?

– Надеюсь, что да. Но мне показалось, что он тоже меня узнал. И это плохо.

– Через пятнадцать лет?

Она вздохнула:

– Если бы я не подала виду, он бы тоже, наверное, подумал, что ему просто померещилось. Только у меня на лице, похоже, все было написано, да и имя, как на грех, редкое. Имя мое он, наверное, с тех пор запомнил, все-таки я в каком-то смысле спасла ему жизнь.

– В каком?

– Чекисты предлагали мне написать заявление, а я не стала.

– Почему?

Элеонора пожала плечами:

– Теперь уже трудно понять. Просто знала, что этого нельзя делать. Или чекистские руки не годились для настоящего правосудия, или тогда кровь вообще слишком легко лилась… Бывает такое, знаешь, что поступаешь правильно, но не знаешь почему.

– Прости меня, Лелька! – вдруг сказал Костя.

– За что?

– Я должен бы сам убить его. Но я не смогу.

– Костя, если бы ты на это пошел, мне стало бы только хуже. И вообще, вдруг я ошиблась, и это не он.

Соня завозилась в кроватке, чмокнула губами. Они затихли, но девочка вдруг протяжно вздохнула, повернулась на другой бочок, подняв коленку, будто собралась бежать. Одеяльце сбилось, и Элеонора встала, укрыла Соню и осторожно поцеловала в макушку.

– Ну что, Леля, тебе полегче? – шепнул Костя, когда она вернулась в кровать.

Элеонора кивнула.

* * *

Гуревич сказал, что Воиновы рады будут ее видеть, но Катя медлила с визитом, хотя очень любопытно было поглядеть на прибавление. Воиновы всегда считали ее только «хвостиком» Таточки, а один только хвостик кому интересен?

Потом, непонятно, кого она будет изображать в гостях, воспитанницу наставницы Константина Георгиевича или жену его друга? Весь вопрос, знают ли Воиновы истинное положение вещей? Пока она работала в академии, Стенбок всегда держал дистанцию даже с теми, кого искренне уважал, и вряд ли с тех пор что-то изменилось. Зачем бы он стал откровенничать о своей семейной жизни? Тем более жена Воинова находится в опасной близости к Татьяне Павловне, которая по информативности приближается к газете